Поэты 90-х

       Поэты, бежавшие в 2022 году из России, приехали не на пустое место. В Израиле существует своя русско-израильская поэтическая история, и 90-е в ней занимают очень серьезное место. Доказательством являются многочисленные антологии, изданные в тот буйный период. Первой была «Поэты Большого Тель-Авива» (1996 год) – скромная книжечка, в которую входили стихи двенадцати поэтов, потом «Левантийская корона» (1999 год) под редакцией Матвея Черного, «Ориентация на местности» (2001 год) Маргариты Шкловской, а в 2005 году одновременно вышли «Антология поэзии» Александра Кобринского (86 авторов), и «120 поэтов русскоязычного Израиля» Эвелины Ракитской и Михаила Берковича.
       У меня нет намерения разбирать поэтические строчки, выявлять особенности. Я хочу всего лишь показать, напомнить: есть, были, писали, любили. Да и не так много времени прошло – подумаешь, тридцать лет… Кто-то из поэтов до сих пор рядом, кто-то уехал, а некоторые уже в ином – говорят, более счастливом – мире. Хотя это с уверенностью утверждать нельзя.
       Я лишь хочу рассказать о некоторых из них. И начать с группы поэтов, в 1997 году основавших Тель-Авивский литературный клуб. Их ярчайшим представителем была одесская поэтесса и художница Рита Бальмина, живущая сейчас в Нью-Йорке. Первая ее книга прошла незамеченной, но вот вторую, 1996 года, «Флорентин, или Послесловие к оргазму» было невозможно не заметить:

       В объятия первого хамсина
       От страсти стонущей Далилой
       Упала стерва Палестина,
       А я – в твои объятья, милый….

      Взахлеб, взасос, сползая на колени,
      Срывая с тела все, чтоб не мешало,
      Я захотела стать менадой шалой
      В магическом фаллическом моленье

Но ее эротика неразрывно связана с тоской. И до сих пор, наверное, нет никого, кто бы с такой страстью описал Тель-Авив:

       Безалаберен, склочен, блудлив, суетлив,
       Пыльный город, не ставший прижизненным раем,
       Я впадаю в твою нищету Тель-Авив,
       И под пеклом нещадным твоим загораю…

А вот описание поэтической тусовки:

       Своя компания всегда навеселе:
       Дым, теснота, гитара, много водки,
       Бальзаковского возраста красотки,
       Остатки изобилья на столе –
       И в стельку пьян вчерашний именинник,
       Которому всего полтинник…

Высокая, круглолицая, с горящими бесконечным рыжим огнем волосами, Рита Бальмина была неотъемлемой частью литературной тусовки. Пока вдруг не сказала: «Все, хватит. Я больше не могу».   

Одесский поэт Павел Лукаш гораздо более камерный и в поэзии, и в жизни. Гражданская профессия – инженер, работа в муниципалитете. В его первый поэтический сборник «Плюс минус бесконечность» (издательство «Мория», 1997 год) вошли и стихи, написанные до отъезда. А как же иначе – там не публиковали, а стихи писались… Не сразу, совсем не сразу, но шумная, крикливая восточная страна начала отвоевывать себе место, преломляясь в его стихах: 

      В этот год, увы, болело сердце,
      Будто бы в груди скрипела дверца,
      Не подумай, что от коньяка.

      Это от жары и местной пыли,
      Впрочем, мы не так уж мало пили,
      Так что не сказать наверняка.

      ***

      Весна и шелест эвкалипта…
      Медлительность не будет странной:
      так шли евреи из Египта,
      так дочь моя идет из ванной.
      В ее глазах мечты о счастье
      себе и прочему народу,
      в её глазах такие сласти
      куда там молоку и меду.

Одесский поэт Петр Межурицкий в своей первой книжке тоже 1997 года (издательство «Мория») «Пчелы жалят задом наперед» в Израиль пока еще не приехал:

      Во сне, в бреду и наяву
      Я очень не люблю Москву
      И даже сам за что не знаю…

Москву Петр Межурицкий не любит, но зато любит водить по городу трамвай и пытается самоидентифицироваться в свойственной ему иронической манере:

      Я, конечно, есть на свете
      И не где-нибудь, а тут
      Я на самом деле Петя,
      Если так меня зовут…

Петя – высоченного роста, кудрявый, вдохновенный, живет в районе Кейсарии, работает учителем в школе для детей с особыми потребностями и, удивляясь, где он оказался, решает сочинить оду пальме:

      Не выходит жить напрасно никому слугой –
      С этой родиной все ясно,
      Ясно и с другой.
      Потому и комплексую
      В год пять-шесть недель –
      Не забуду Русь Святую
      В Эрец Исраэль…

И наконец, одесский поэт Феликс Гойхман. Он из всех одесситов наиболее сдержан. Трудная и малооплачиваемая работа охранником, свой путь. Никому не жаловаться, ничего не просить. Стихи в его первой книге «Оазис» – не одесские, не московские и не израильские. Феликс Гойхман не откликается на внешние обстоятельства. Его интересует полет шмеля, музыка, метаморфозы…

      Во времена дождей
      Из Ветхого Завета,
      И названных зимой,
      Чтоб завершился круг,
      Во времена дождей,
      На перевале к лету,
      И названных весной –
      Все валится из рук.
      И бередит рассвет
      Размокшее пространство,
      Где все непостоянство,
      А перелома нет…

Но Тель-авивский клуб не ограничивался одесситами. И тут я хочу назвать питерского поэта Михаила Зива: в его выходящей на крышу комнатке на Алленби перебывало невероятное количество народа. И если Рита Бальмина – страсть, то Михаил Зив – музыка. Он не был ни на кого похож, наш Миша Зив. Его первая книга называлась «Мед из камфары» (2003 год):

      Душа сбегает в ночь. Ей глупо
      Смотреть в компьютер, мять кровать,
      Торчать в окне, впадая в ступор,
      И с кошкой мелочно страдать…
      
      ***
      Море чутко холодеет.
      Камни поперек лежат.
      Город новых иудеев
      В кулачок невзрачный сжат…

      **
      И к ужину ужин – вот так соберется страна.
      Селенье к селенью – уже перекроена суша,
      Пустыня которой во многих местах прожжена
      Сидеть за столом и молчать разговорами пушек…

      ***
      Ах, про путь не плачь тернистый,
      Ах, о скорби помолчи.
      Ты лишь маленький резистор,
      Крепко впаянный в ночи…

Миши Зива нет с нами – уж слишком он сорванно жил. Долгое время после его смерти я не мог появляться в Тель-Авиве: город не существовал без моего друга. А сейчас привык. Спокойно приезжаю. Только сердце бьется чуть быстрее. Иногда.

Красавица Нина Демази – из Ташкента. Ее книга «Моленье о розе» 1999 года (издательство “StarLight”) – гимн женской гордости.

      …Я это все когда-то проходила.
      Как солнышко из пасти крокодила,
      Три выкатились солнца из меня,
      Как данность, оскорбительны. Мудила
      Любой, штаны расстегивая спьяну,
      Легко бы мог таких воспроизвесть,
      Да вот беда – едва Благая весть
      Коснется слуха женского – в нирвану,
      В блаженный омут вечной тишины
      Становимся тотчас погружены,
      Да иногда лишь изнутри – от крохи,
      Что плавал в милосердной глубине,
      Переверну зрачки к мурлу эпохи –
      И тяжко, тошно, душно мне,
      Кто муж сей? Он в кальсонах и небрит.
      Что нудно и бессвязно говорит?
      К чему он здесь: Ему – какие крохи
      От пиршества Природы уделить? ...

Нина Демази была резка не только в стихах, за ней тянулся ворох изломанных мужских судеб. Яркая и короткая жизнь…

      Ни хлеба, ни любви, ни закурить,
      Мой брат небесный – не прошу отныне.
      Ты станешь возводить свой зиккурат.
      А я – растить свою лозу в пустыне…

Поэт Виктор Голков, приехавший из Молдавии, – поэт трагический. Поменял невозможное количество тяжелых работ. Помог в трудную минуту очень многим людям. Смотрит старые фильмы, читает уже прочитанные однажды книги, душа его тяготеет ко всему проверенному, надежному:

      Исчез мой век в одно мгновение,
      Сошел, как краска с полотна.
      Осталось ветра дуновение
      И строчка может быть одна.

      ***
      Осень словно ремнем опоясывает,
      Ничего не вернуть, не убрать.
      Август тени на сердце отбрасывает,
      Продолжает сентябрь догорать.

      ***
      Если что-то есть во мне,
      То оно пришло оттуда,
      Где узоры на окне
      Или детская простуда
      Где еще живой мой дед,
      Мерно досточку строгает,
      И косой блестящий свет
      Ночь на блики разлагает.

Московский поэт Борис Привин, появившись в Израиле, взял себе псевдоним Ави Дан. Потом оказалось, что уже есть в Израиле один Авидан – очень известный стихотворец. Но Борис от наспех выбранного псевдонима отказываться не стал и опубликовал под ним свою первую книгу «Jin de Siecle» 1997 года («Иерусалимский издательский центр»):

      Есть в воздухе предчувствие стыда,
      Как бы упрек в глазах уродца.
      Или послушные стада.
      Или пустое дно колодца.

      ***
      Я видел свет. Я слышал запах тьмы.
      Я жил во сне. Я странствовал в пустыне.
      На языке Христа заказывал обед.
      И правил древние святыни.

      ***
      Как датский принц, лишившись речи
      Перед законом естества,
      Вымаливаешь право вечно
      Существовать. Ища слова.

      ***
      Когда пророки умирают,
      Сначала славу им поют.
      Потом на спирт ее меняют.
      Или с прилавков продают.

Гулкий голос Ави Дана на пару лет перекрыл остальные. Насмешливый до язвительности, не прощающий никому поэтической слабости, живущий в сарае на территориях, всерьез утверждавший, что все большие поэты были сволочами, написавший на задней обложке своей первой книги мальчишеское «После прочтения – покурить», Ави Дан неожиданно всё бросил и уехал обратно в Москву.

      Спасибо за татарское родство,
      За причеты шаманские в улусах,
      За дочерей чернявых, темнорусых,
      За все чем крови полнится раствор

А это уже Григорий Марговский. Его первая книга в Израиле носила название «Мотылек пепла» (1997, «Эвтерпа»). Сейчас Григорий живет в Бостоне. Но Израиль явно не забыл, чему свидетельством его внимательность к нам, грешным (по его мнению).

Это только несколько поэтов из небольшого поэтического круга. Поэтов, стихи которых ждут гораздо более внимательного прочтения. Мы надеемся, что эта статья даст толчок к гораздо более серьезному разговору.