Новый Иерусалимский журнал овый Иерусалимский журнал - литературный журнал на русском языке в Израиле
Израильский литературно-художественный журнал на русском языке. Издаётся с 1999 года
Israeli literary and art magazine in Russian. Published since 1999
כתב עת לספרות ואמנות ישראלית בשפה הרוסית. יוצא לאור מאז 1999
newjj
Александр Бараш. освобождение от ностальгии. Издательство книжного магазина Бабель, 2026 год

Опыт двойного прочтения. Е. Вежлян, В. Губайловский, В. Друк о книге А. Бараша "Освобождение от ностальгии"

Сейчас, когда любая информация мгновенно разносится по сети и любое событие, включая обстрелы городов и гибель людей, может быть наблюдаемо в режиме реального времени, становится внезапно понятно, что ощущение доступности чужого опыта, которое мы испытываем посредством непрерывного думскроллинга, — ощущение ложное. Обстоятельства места и времени, в которых пишется текст и обстоятельства места и времени, в которых он читается, сейчас едва ли не более важны, чем в доинтернентную эпоху. Текст, прочитанный в России, в Украине, в Израиле и, например, в Европе, будет дан читателю по-разному, в зависимости от его, читателя, «коэффициента опыта», т. е. степени тяжести и неотменимости пережитого…
Книга стихов израильского поэта Александра Бараша «Освобождение от ностальгии» — это книга об опыте проживания современности, как она видится поэту, пишущему на русском языке и живущему в Израиле, и опыте поиска нового языка для выражения этого проживания, книга о том, как возможна поэзия после 24 февраля 2022 года и 7 октября 2023 и возможна ли она. Рубрика «Опыт двойного прочтения» возникла по следам обсуждения книги, которое состоялось в Иерусалиме, в моем эссе-клубе, в короткой и тревожной паузе между войнами. Ее авторы, поэты Владимир Друк и Владимир Губайловский, передают свой опыт чтения книги «Освобождение от ностальгии» и, в сущности, свой опыт такого освобождения — в разных по интонации и по мысли текстах…

Евгения Вежлян

Владимир Губайловский

In situ

Илья Кукулин в предисловии к книге Александра Бараша «Образ жизни» (М., НЛО, 2017) пишет: «Время в стихотворениях Бараша — это не распад, а постоянное возобновление, вопреки всему». Но я, пожалуй, уточню. Время у Бараша — не распад и не возобновление. И то, и другое — это разворачивающиеся процессы. У Бараша, как я это чувствую, время не развертывается, оно лежит пластами. Это совершенно особое восприятия времени.
Кукулин начинает свою рецензию с большой цитаты из эссе Зигмунда Фрейда «Недовольство культурой». Я приведу из нее фрагмент: «Сделаем… фантастическое предположение, будто Рим — не место жительства, а наделенное психикой существо — со столь же долгим и богатым прошлым, в котором ничто, раз возникнув, не исчезало… на месте Палаццо Каффарелли — который, однако, не был бы при этом снесен — по-прежнему стоял бы храм Юпитера Капитолийского, причем не только в своем позднейшем облике, каким его видели в императорском Риме, но и в первоначальном облике, с этрусскими формами, украшенном терракотовыми антефиксами. <…> Нет смысла развивать эту фантазию далее — она ведет к чему-то несообразному и даже абсурдному». 
Но это видение Фрейда, может быть, и «несообразное» и «абсурдное», однажды явилось мне в реальности. Замечательный знаток Иерусалима и писатель Нина Хеймец водила нас по Старому городу. Я помню странное ощущение, когда с вершины лестницы я увидел Стену Плача, Аль-Аксу и прямо перед собой — арку разрушенного храма крестоносцев. А немного ниже шла многолюдная и шумная бар-мицва. Когда мы спустились вниз, Нина обернулась и немного смущенно, с видом хозяйки, которой неловко перед гостями за непорядок в доме, сказала: «Здесь стена рухнула две тысячи лет назад, но завал разобрать все руки не доходят». 
Город, который привиделся Фрейду, — это Иерусалим, тот самый город, в котором живет Бараш. Время здесь — а в Старом городе это явлено особенно четко — не течет и не разворачивается, оно лежит большими тяжелыми пластами, с неровными потрескавшимися краями, и между этими «булыжниками» есть зазоры. Это не монолит. Все это живет и дышит. Каждый пласт отчетливо различим и какой-то гранью входит в настоящее как его фрагмент. Но эти пласты времени по какой-то удивительной причине не каменеют, они остаются живыми и полными вневременной влаги. И люди, хорошо знающие Иерусалим, чувствуют эту влагу. Кукулин берет тему травелога у Бараша. Я мог бы сказать, что в его стихах нет путешествия как перемещения, о чем бы он ни писал. Барашу не надо никуда ехать и вообще перемещаться в пространстве. Надо стоять и смотреть. Это необходимо, и этого достаточно. 
В «Освобождении от ностальгии» Бараш пишет о Москве и Подмосковье, Галилее и Негеве, о юности и зрелости, о Константинополе и Иосифе Флавии, но все, что в книге случается, всегда происходит здесь и сейчас. Вот эти куски времени — случайные, непреднамеренно столкнувшиеся и потому живые, и есть стихи и строчки. Книга Бараша похожа на Старый город, разросшийся до размеров Земли или до самочувствования человека (говоря словами Фрейда, «наделенного психикой существа»).
Книга Бараша плотно заселена: людьми — близкими и не близкими, живыми и мертвыми, городами и камнями, садами и деревьями, водой, светом. В ней практически нет абстракций и нет пустот. Разве только пустоты гробниц, открытых, как двери в небо. Чтобы что-то передать — надо прикоснуться, надо обнять. Так говорят друг с другом камни Старого города. Все передается через прикосновение. И человек, который говорит, все это связывает и держит, пока хватает сил. Эта теснота мира создает плотность речи, и наоборот — теснота слов передает плотность мира: слово есть тело, слово всегда воплощено. Освобождение от ностальгии — это состояние, когда весь тот мир, в который нельзя вернуться, становится твоим телом, и возвращаться не надо, потому что ближе стать уже нельзя.

В начале 2000‑х показалось,
что перемены необратимы, как смена эпох
(но это была лишь смена сезонов года),
и можно вернуться в родные места, в заповедник
своих чувств — зрения, осязания, слуха:
в переулки Замоскворечья, в пригородные леса,
и главное — туда, где русская речь
естественна, как свое тело.

Русская речь вне России неестественна, но в этом есть момент слома ее автоматизма. Она становится чем-то внешним и наблюдаемым. И меняется отношение к ней. Меняется собственный голос, потому что ты его иначе слышишь. Его деформирует отражение от чужого контекста. И ты по-другому говоришь. И это смещение слышно в голосе Бараша. Естественные слова все время отбрасывают тень, требуют поправок и уточнений. Поэт говорит об отце:

Интонации (нас путали по телефону),
сдержанность (на самом деле зажатость),
четкость-«разумность» (на самом деле
избыточная лояльность к внешнему миру).

Тело речи отбрасывает тень. Отражения множатся, как в детском калейдоскопе. И эта пересыпающаяся симметрия не останавливается.

Сидение за столом, положив лоб
на открытую ладонь —
как дед Семен, отец отца, во время последних
разговоров 
по телефону на кухне (мы все ходили мимо) —
со своей многолетней любовницей лучших лет.

Тени возникают во времени: я и отец, я и дед Семен, я и дети. Речь работает как зеркало, она переворачивает изображение, она делает образ и отражение несовместимыми, но неразрывными.

через несколько десятков лет она вспомнила,
как мы сидели где-то у дороги
в Звенигороде, поедая одну булку на двоих —
и сказала, что это был, наверно,
самый счастливый момент в ее жизни.

Булка на двоих, ребенок, который держит тебя за палец, новорожденный, которого отец держит на руках. В стихах много телесного тепла, в них нет холода абстрактных пространств. Время складывается из прикосновений. Пространство наполнено телами, деревьями, домами, холмами. Даже пустое, оно заполняется светом, и на горизонте в ясный день возникают далекие одушевленные вселенные.
В предисловии к книге Бараш пишет: «У русской литературы есть новая, благодатная возможность — Международная русская литература. Как для английской, французской, испанской литературы — нет ни государственных, ни топографических границ, так и современная русская литература может выйти из искусственной самодостаточности, в которой она оказалась по политическим причинам». Но чтобы создавать «международную русскую литературу», нужно быть человеком, у которого «несколько родин». 

…Оказалось — своих мест, родин,
может быть несколько. Так же, как любовь
бывает не одна — и какая глубже, первая или
последняя, зависит от времени жизни:
разный свет снаружи и внутри.

Но даже этого мало. Нужно особое чувство времени, нужна опора на чужой язык, которым владеешь как родным. Слишком многое нужно, чтобы последовать по этому пути. Бараш это сумел. Он действительно представитель «международной русской литературы», но такой литературы не существует. По крайней мере, сегодня.
Один из циклов, вошедших в книгу, называется «In situ». Бараш дает пояснение: «In situ (перевод с латинского — «на месте», в месте нахождения, в естественной среде) — термин в археологии для обозначения артефакта, который не был перемещен со своего изначального места. Это существенно для интерпретации артефакта и культуры, в которой он был сформирован».
Этот термин используется не только в археологии. В медицине и — шире — в науке in situ — это эксперимент, который ставится, например, на живой ткани, а не в чашке Петри. В этом случае объект исследования не извлекается из его среды, и все процессы продолжаются, жизнь не останавливается. Но от естественного состояния эксперимент in situ отличается тем, что у него есть наблюдатель. Есть кто-то, кто видит процесс и описывает результат.
Бараш ставит такой эксперимент над собой. Он сам процесс и сам наблюдатель. Он складывает пласты времени в стихи и книги и остается в них жить. И процесс продолжается.

                                                        Владимир Друк

Способ выжить

Перед нами искреннее, длительное и выдержанное проживание внутри данной конкретной жизни, проживание «сегодня/сейчас». Ее правда — и жизни, и книги — рождается во время воздушной атаки, когда у человека на все про все есть полторы минуты, чтобы добежать до бомбоубежища.
Эта интонация подлинности складывалась у автора годами на пересечении ежедневных событий эмиграции, войны, семейной памяти и личной ответственности за собственную жизнь. И наконец сложилась в четкое высказывание. Бараш попал в нерв.
Сборник предваряет манифест «международной русской литературы» («МРЛ»), где автор предлагает не очередную классификацию некоего поэтического феномена, но антропологический сдвиг. Тут задается «система координат». Читаем:

«Стихи, вошедшие в эту книгу, написаны в последние три года — время катастроф: нападения России на Украину и террористического вторжения из Газы в Израиль, войн с террористами на юге и на севере Израиля, ракетных обстрелов. Стихи — способ выжить сквозь эти испытания. Попытка противостоять эпидемии расчеловечивания, волнам коллективного безумия. Способ сохранить свой мир — и передать этот опыт тем, кому он может помочь в таких же исторических и экзистенциальных обстоятельствах».

И —

«… я вижу способ выжить и противостоять наплыву нового коллективного кошмара — в том, если речь идет о литературе, чтобы оставаться собой и говорить, писать о себе и о нас. — Так, как это свойственно и близко каждому».

Поэзия не игра, не эстетическое упражнение, а способ сохранить человечность в условиях почти тотального исторического, политического, информационного насилия и террора. Стихи как «способ выжить и противостоять кошмару» — вот где электричество книги.    
Интересно, что первая редакция манифеста «МРЛ» была написана автором лет двадцать пять тому назад, и сейчас читается совершенно иначе. Какая ирония: после рассеяния российской интеллигенции по всему свету в последние годы мы дождались его полной актуализации.
Можно перефразировать классику: после 24 февраля, после 7 октября поэзия невозможна. Но ведь прекратить жить, думать, писать — неминуемо означает победу тараканье-крысиного ZET-универсума. Капитуляцию и конец нашего проживания-выживания. Не этого ли они и хотят?
Однако, если не поддаваться страху и отчаянию, не сдаваться, то можно хоть как-то оправдать свое существование.
Это и есть тот авторский шаг, который виден в «Освобождении от ностальгии». И он особенно заметен при сопоставлении с двумя предыдущими книгами Бараша.
Возьмем, например, книгу «Образ жизни», вышедшую в 2017 году. Герой этой книги — Homo transitus (как в одноименном стихотворении: «Мы анонимны, как партизаны/ в войне за независимость/транзитного существования») — это герой не бегства, а полноты жизни, у которого «внимательность к деталям/ вызвана отсутствием связи с ними.// В световой яме/ между собой и миром, землей и небом,/ Homo Transitus». Homo transitus — человек перехода и порога, человек путешествующий, для которого движение между культурами, эпохами, достопримечательностями, пейзажами служит способом удерживать мир в целостности.
В предисловии к этой книге Илья Кукулин описывал поэтику автора через метафору «просвечивающих городов», где пространство и память существуют как многослойная структура, где античность, модерн, личная биография и катастрофы истории не уничтожают друг друга, а читаются и видятся одновременно.
Кукулин пишет, ссылаясь на Фрейда:

«…ни в психике, ни в населенном мире ничего не исчезает, несмотря на бесконечные уничтожения, и все разрушенное взаимодействует со всем, что сохранилось. […] Бараш делает утверждение: вот такой может стать продуктивная модель постижения мира и своего места в нем для современного человека, который на глазах перестает быть туристом или эмигрантом и в условиях глобализации превращается в вечного странствователя, homo transitus, перемещающегося от одной точки встречи в другую.»

А в следующей книге Бараша — «Чистая радость», вышедшей через пять лет, в начале 2022 года, буквально накануне российской агрессии против Украины, автор делает следующий шаг: «радость» тут не просто эмоциональный подъем, а возможность быть самим собой в движении, в транзите, в открытости миру, в рефлексии, это торжество присутствия. Это исследование как переживание становится полным, густым опытом.

В предисловии к книге Виталий Лехциер описывает поэтику Бараша как форму «феноменологического письма», где присутствуют «богатство и содержательность опыта современного путешественника, нацеленного на открытое познание/признание другого, а в конечном итоге на такой образ жизни, которому свойственны новая беспочвенность, авантюрное, но принципиальное трансцендирование “я”, поиск и проблематизация “себя”, своей исторической и персональной фактичности». В книге, продолжает он, «физическое и психологическое изнеможение когнитивного туриста выливается в обретение искомой промежуточной, чреватой потенциальностями и состоянием in statu nascendi позиции.»

Новая же книга Александра Бараша «Освобождение от ностальгии» показывает предел этих стратегий прошлых книг. Феноменологическая (и счастливая) внимательность больше не гарантирует ни целостности, ни защиты.
Сегодня, спустя несколько трагических лет, изменились условия самого опыта. Поэзия (и жизнь) перестает быть пространством прогулок и приключений, цепочкой узнаваний и переживаний, но становится зоной, где человека испытывают на прочность.
В «Освобождении» появляется иной тип героя, которого я бы условно назвал Homo persistens —человек присутствующий и упорствующий. Человек, который остается там, где оказался, в необратимой конкретности и данности «здесь и сейчас», и человек, который одновременно наблюдает, как бы «смотрит сверху», и принимает на себя ответственность за эту данность.
Избавиться от ностальгии «совсем просто», говорит автор в одном из ключевых текстов — «Эмиграция, фазы», — но это, конечно, жесткая ирония:

Сейчас лето 2022 года,
за окном сад с лимонными деревьями,
диким виноградом и лесными голубями,
а в окне компьютера — война в Украине:
взрывы, оторванные детские руки и ноги.
Все вернулось. Безнадежность
эксгибиционистским жестом распахивает
свою пустоту. Просто уехать оказывается
недостаточно. Просто вернуться — бессмысленно.

Эти строки не только обжигают, но и резко ломают иллюзию легкого выхода из (пост)травматического опыта: ни путешествия, ни бегства, ни возвращения, ни воспоминания и культурные ассоциации сами по себе не освобождают человека от внутренней работы жизни.
«Ностальгия» в этой книге — не настроение, наваждение, ночной кошмар или повод для самолюбования. Ностальгия оказывается ловушкой, от которой не улизнуть.
Этот авторский шаг — переход от поэтики условного «убегания» к поэтике проживания-выживания. Homo persistens возникает не вместо Homo transitus, а после него. «Транзит» перестает быть формой защиты, больше не спасает. Помню, как говорила моя мама: «от себя, сынок, не убежишь».
При этом в книге нет отказа от памяти. Она насыщена конкретными, телесными воспоминаниями — семейными жестами, интонациями, ландшафтами. Автор не отказывается от собственного прошлого. Но если в «Образе жизни» и «Чистой радости» память еще была упоительной цепочкой узнаваний, ассоциаций и культурных перекличек, пиршеством, — то теперь память утрачивает свою «невинность» и «радость» и становится полем безжалостной ответственности. Один из центральных текстов книги показывает это предельно жестко:

То, что происходит в России — лишает
возможности лирически относиться
к месту рождения, детства и юности,
испытывать то, что в просторечии
называется ностальгией.

…

Это не ностальгия. Я по-прежнему — там.
Нет тоски, сожаления, желания вернуться.
Все вокруг так же реально, как сегодня
или завтра. Это тело моей жизни.
Освободиться от него?

Риторический вопрос, понятно, не предполагает ответа. От прожитой жизни не освободиться, не потеряв самого себя.
Раздел «Семья» в книге — совсем не лирическое отступление. Текст «Привычки и жесты» — один из самых резких: унаследованные телесные автоматизмы отца, деда, прадеда прочитываются как невыдуманная родословная, которую опять же невозможно ни принять, ни отменить сознательным усилием. Это та же логика «ловушки», что и в центральном тексте про ностальгию, — только работающая не в пространстве, а в теле времени. Стихотворение «Память, раскопки» продолжает эту линию буквально: археологический слой семейных обид уходит вглубь поколений, расширяясь к основанию. От себя — и правда, не убежишь.
Особого разговора требует цикл In Situ. In Situ — это термин из археологии: артефакт, не сдвинутый с места находки. Автор путешествует по трем византийским городам Негева — Шивта, Халуца, Ницана. Города стоят там, где стояли тысячелетия назад, в той же каменной неподвижности. Люди — исчезли.
Руины остаются in situ, а живые — рассеяны, изгнаны, стерты. То, что осталось на месте, продолжает существовать в полной неподвижности, но без людей оно опустошено, мертво. Это зеркально нашей общей ситуации. Существовать приходится именно тут, в точке разрыва между тем, что физически остается, и тем, что унесено с собой.
И отдельно, мне кажется, невозможно не сказать о текстах, связанных с войной. Они написаны без лозунгов и без демонстрации позиции. Не с внешней точки зрения, а изнутри ситуации, в которой мы все оказались. Например, в стихотворении «Моя дочь ушла в армию…» идет напряженный разговор о сочувствии и ответственности, диалог между вечным родительским беспокойством, болью и осознанием вдруг случившейся внезапной взрослости родного ребенка:

После присяги их отпустили по домам на уик-энд.
За обедом я сказал, что мне было очень жалко ее и их всех.
Она подняла бровь и ответила, что ей это не нравится.
Неожиданная реакция: я всего лишь высказал
свои чувства — но они оказались неадекватны. Для нее
такое отношение — это отрицание того, что она уже
взрослая и способна участвовать в защите
своего мира и своих близких.

…

Ей не нужна жалость. Ей нужно
сочувствие, то есть понимание.

«Сочувствие, то есть понимание» —еще одна ключевая формула книги.

Первый раздел книги заканчивается без утешительного выхода: «просто уехать оказывается недостаточно, просто вернуться — бессмысленно». In Situ не дает тезиса-ответа — только жест: стоять там, где стоишь, в этом необратимом сегодня, без права на эвакуацию.
Книга выстраивает доверие, но не обещает легкого выхода; ее жест заключается в том, чтобы показать возможность взрослого проживания жизни как таковой, без опоры — ни на радостные впечатления путешествий и культурные аллюзии, ни на теплые ностальгические иллюзии.
Автор предлагает отказаться от ностальгии как от формы эстетического и морального уклонения, бегства. По сути, в этой книге речь идет о возможности остаться человеком в условиях, когда прошлое разрушено, будущее не гарантировано, а настоящее требует ясности и ответственности. «Освобождение от ностальгии» — поэтический протокол сегодняшней жизни, без отговорок, уловок и утешений.

Гора Скопус