Семен Гринберг
Поэт, один из основателей «Иерусалимского журнала». Автор десяти книг стихотворений. В Израиле с 1990 года ( Иерусалим).
Леонид Левинзон
СЕМЕН ГРИНБЕРГ
Я не был его другом, но, как и все мы, испытывал к нему громадное уважение. Было в этом человеке что-то неимоверно притягательное. И в нем, и в его стихах. А сейчас есть опасение, что стихи Семена Гринберга исчезнут, и не потому, что обычные, а потому что о них, кроме нас, на самом деле немногих коллег, никто не узнает.
Вот что написал о поэте Роман Тименчик, познакомившийся с его текстами раньше других:
«…Пишущий эти строки принадлежит к тем израильским читателям, которые по сей день хранят счастливую память о первом впечатлении от знакомства с новым голосом, о чувстве беззаконного расширения, казалось бы, застывшего к тому времени круга русской поэзии. Новый голос властно-вежливо заговорил с великими. Как свой, а не бедный юродствующий родственник, поддразнивал он бессмертные строки, проборматывал незапамятные столбцы…»
В единственной земле двенадцати колен,
Вдали снегов и мыслей о простуде,
Бывало всякое – Фамарь дала Иеуде,
И с Беллой лег в Мигдаль-Эйдере Реувен,
И я, совсем непрошеный оле,
Гляжу, как халу преломляют люди,
Как оплывают свечи на столе
И стынет рыба на российском блюде,
Как ищут в незапамятных местах,
Омытых драгоценною водою,
Саулов плащ с отрезанной полою
И прядь Авессалома на кустах.
Гринберг приехал в Израиль в возрасте пятидесяти двух лет и пережил здесь настоящий творческий взлет, публикуя все новые и новые книги. Вначале это были совсем маленькие тетрадки, прошитые собственноручно посередине двумя скрепками. Я было бросился их у себя искать и не нашел. Потом уже появились настоящие типографские. Книги Семен дарил, потом пришла ему в голову мысль продавать по шекелю, а если давали больше – отказывался. Решил, что от такой продажи много дерготни, и опять начал дарить. У его стихов было странное свойство, они как бы перетекали друг в друга, и ты, читая, не мог остановиться, пока не дочитаешь всю книгу.
Давай, голубушка, давай поговорим,
Я тоже шарф на голову наброшу,
Гляди-ка, тает белая пороша,
А мы всё подметаем и сорим.
Да и не ведаем, что, собственно, творим,
Да и творим-то все одно и тоже,
Сейчас бы подмосковные галоши,
И был бы я вообще не простудим.
Тогда без разницы, что скажет полиглот,
Весь бело-голубой и родственник давешний,
Как он цедит презрительно: «Хайот»,
Что в переводе означает – скот,
И продает скоту бананы и черешни.
* * *
У перекрестка, там, где Тальпиот
И вечный знак «Дорожные работы»,
Не выходи, потом, за Тальпиотом,
Второй, а может, третий поворот.
Здесь тоже голосили петухи,
Трава кололась, листья выгорали,
В автобусе за поручень держались
Две – женская и детская – руки.
На них смотрел красивый эфиоп,
Еврей из Эфиопии когда-то.
Российский нос обычно крючковатый,
А этот плавно переходит в лоб.
И он смотрел и думал не спеша.
Автобус трогал, двери затворялись,
На виражах согласно отклонялись
И тело, и бессмертная душа.
А вот стихи, которые мне показались особенно родными:
Ты прав, старик, со временем и я
То бабушку, то маму вспоминаю.
У нас была приличная семья,
Но жили друг от друга далеко.
И вот я обнаружил у себя
Пристрастие мешать спиртное с чаем,
И вспомнил вдруг, что бабушка моя
Все к чаю добавляла молоко.
Наследственность!
Живешь и в ус не дуешь,
И жнец себе, и чтец, и на дуде игрец,
А как-то вечерком глаза разуешь,
А в зеркале – подвыпивший отец.
А это стихотворение памяти Ани Горенко:
Офелия
Сказал Лаэрт: Постойте засыпать.
Сказал принц Гамлет: Недопонимаю.
Сказал Король (приняв стакан, само собою):
Все просто, как два пальца облизать.
Потом сказала Королева-мать:
Была и нету – дело молодое.
Принц Гамлет записал: Свободен от постоя,
Хотя сие не пишут через ять.
Сказал Полоний, тот, что был убит
В шкафу, где алый плащ на вешалке висит,
И зелье по цене всего один червонец,
И простынь со стола стекает по реке,
Где бултыхался маленький японец
В кипятке.
Из цикла «Анна Каренина»
И тем не менее приходится начать
О времени и месте, только кратко.
Век девятнадцатый, империя времен упадка,
Согласно Блоку и по разуменью Ильича.
И в этом самом царстве без луча
Жила-была одна аристократка.
Она потом сгорела без остатка,
Хотя написано — погасла как свеча.
Но нету разницы, когда вблизи колес
Все так податливо, и кости слишком хрупки,
И «быть или не быть?» — любительский вопрос,
И свойственное ей движение походки
Дошло до полной гибели всерьез
Семен Гринберг — поэт.
Полина Беспрозванная
ТУЧКИ НЕБЕСНЫЕ
…Иногда Семён приносил почитать книжки из их семейной библиотеки. Все они были тщательно обернуты в плотный полиэтилен и носили следы неравнодушного прочтения. На последних страницах книжного блока или на нахзаце – обычно карандашом – он отмечал номера страниц, на которых делал те или иные пометки. Например, в книге про Александра Введенского «Плечо надо связывать с четыре» это были подчеркнутые фразы, а в сборнике статей дружественного литературоведа – замеченные опечатки. В некоторые книги вклеивались страницы с иллюстрациями, так, в «Полутораглазый стрелец» Б. Лифшица добавились портреты Аполлинера, Верлена и Рембо, а в «Разговоры с Гете» – Шиллера и Канта. В сборнике стихов Кавафиса советское предисловие было заменено на эссе Уистена Хью Одена, а автор советского был удален (с помощью мазилки) из всех выходных данных.
В «карманы», которые полиэтилен образовывал с внутренней стороны обложки, Семен вкладывал разные тексты, вырезки и фотографии, иногда понятным образом связанные с книгой, иногда – не очень. Скажем, в «кармане» на форзаце книжки Фридриха Горенштейна «Бердичев» лежали стихи Александра Лещева (Льва Тарана) про Горенштейна и рассказ Агнона «Фернхайм» в переводе Светланы Шенбрунн. Кстати, в стихотворении Лещева одна из строчек подверглась правке, что, похоже, практиковалось Семеном по отношению к чужим стихам, которые ему нравились. Одно время он пытался исправить Лермонтовские тучки. В последнем блокноте Семена Гринберга (сколько же он их исписал за свою жизнь?) среди прочего нашелся результат этих попыток, начертанный на отдельной странице постепенно умельчающимся почерком.
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто, как я же, изгнанники,
Мчитесь вы будто бы тоже изгнанники,
С милого севера в сторону южную.
Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?
Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
Чужды вам страсти и чужды страдания.
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.