Об авторе: родилась в Сибири, училась в Москве, живет в Реховоте с апреля 2022 года. В 2002-2015 гг. состояла в редакции лучшего в мире детского сетевого журнала «Барсук». По образованию физик.
Родные места На ручном управлении, оставляя холмы за спиной, Еду в сторону неба, в деревню Молочное Дно, У покрытия рваный рельеф, цвет у неба стальной, Липнут странные бабочки на боковое окно. Но я здесь много дней километры мотаю на шины, Знаю каждый изгиб как на ощупь, и каждый бугор, Вот Марина стоит у дороги, и ноги Марины, И привычная дрожь, ведь я к ним не привык до сих пор, Ждет Марина другого, бухого козла, шоферюгу, И застопит его, если он не из нашенских мест, Что-то сделает с ним пару раз за штурвалом по кругу И затянет в могилу, как парочки входят в подъезд. Кто-то сбил ее здесь на дороге, она его ищет, Все живые похожи — не знает, нашла или нет, Но стучат каблучки, но ворота скрипят на кладбище, Но по области бродит известный шоферам сюжет. Дальше Ёжище, морда в крови, он еще не наелся, Как ручной, побежит за машиной; я приторможу, Он посмотрит с тоской, он возьмет меня лапой за сердце — Ты прости, я не твой, даже в пищу тебе не гожусь. Здесь голодные призраки, все на кого-то в обиде, Всякий издавна мне, как аккорд колыбельной, знаком, И случайный прохожий, меня на дороге завидя, Расширяет зрачки и себя осеняет крестом.
На дне музыкальной ямы Приоткрываем окна — то серп, то молот, То пентаграмма в красном, сейчас из ада, Воздух чуть затвердел, как уже расколот, Треснул плитой бетонного шоколада. Знаешь, родная, нету ни в чем порядка, Мертвые ходят к живым, а живые к мертвым, Здесь наступает музыка нам на пятки, На раз-два-три не смущаясь идет четвертым, И никакого контроля над инструментом: Серп или молот, и жид со своей цимбалой, Праздно шатаясь, как будто и смерти нету, Ноты ведет вразброд от конца к началу. Хоть бы сквозь зодиаки прошла комета, Смяла бы гороскопов цветную ленту, Осень, как кончик пальца в тени манжета, Трогает нервы струнного инструмента. Если протечь по дереву быстрой мыслью, Круглых колен Ефросинии Ярославны Тронуть не смея — листья и злые травы Зашелестят горой нераскрытых писем. Из инструментов у нас только серп да молот, И гробовая тишь в оркестровой яме, И Ярославна тресветлое солнце молит, Реку Каялу трогая рукавами.
Не жуй венок В Тель-Авиве дома белее, чем молоко, Далеко не уходят гортанные хлесткие звуки, Что-то вышло сквозное, глазное, как яблоко, Прокатилось по небу и выпало влагой на руки. Как большое облако, обнимает со всех сторон, Отбирает весь воздух, но тут же лелеет и нежит Ваша ненависть нас, остающихся в двадцать втором Невозможном году, и оттуда назад в неизбежность. Как на запах несчастья, как только ты станешь слабей, Отовсюду сползаются буквы, шершавые видом, Мы не можем помочь, мы уже только снимся тебе, Мы идем к фараону узнать, как растут пирамиды. Эй, товарищ корова, не жуй ядовитый венок: Заратустра убит, но цветы тоже дышат распадом, Здесь виной, там войной упираются прямо в висок, Бога нет и не надо, бессмертия нет и не надо, Эй, товарищ корова, уставшая на двух ногах, Уходи на копытах, лепешкой отбрасывай память, А не то яд культуры начнет к тебе в кровь проникать, В мышцы, в жир живота, и назад вместе с нами потянет.
Проводник Не распечатаны конверты, Ладонь в ладонь через стекло, Дома, подсвеченные смертью, Роняют тени тяжело, И в пламени косноязычном Нелепо наклоняясь вниз, Скользят, отринувши приличья, Изображенья наших лиц, Поверхность клейкая, как липа, У края губ дрожит испуг, По лесенке из архетипов Они спускаются без рук, А там, внизу, чего бояться, Там некому держать ответ, Вкус крови, радость святотатства И терпких запахов букет, Но что ж — не все маршруты пройдены, Ошибкой выбран черный ход, И призрак Абсолютной Родины С колдобины и на колдобину Нас с голубым огнем ведет.
Только не это Скатертью дорожка и воздух лесенкой, Огненная лава сладким соком земли, Одного убили, другой повесился, К нашей двери подходят и подошли. Бездна говорит — вас много, а я одна, Не пройдешься по всем, не ответишь на каждый взгляд, А реальность соткана из ветхого волокна, И из каждой прорехи назойливо вниз глядят. Один человек превратил свое левое легкое в шарик, Правое в шар — нечем дышать, и воздуха нет, Но посмотри, какая луна большая, Как раздувает стенки солнечный элемент, И никто не знает, во что б еще превратиться, Каждая личинка замерла на пороге выбора, Умоляет полено — пускай хоть сожгут, хоть выебут, Только, папа Карло, не делай из меня Буратино, Пусть другие думают, находясь в здравом уме Или в твердой памяти, пребывая в полном сознании, Под твоим инструментом трещу и дрожу заранее, Это страшное чудо уже расцветает во мне. Папа Карло закрывает свой третий том, Смотрит в бездну с привычным прищуром поверх переплета — Мы работаем в черном, сынок, такая у нас работа, Это только цветочки, а ягодки будут потом.
Цветы кочевий Пустые, как глаза, квартиры, Скрипят на рубленом английском Два странствующих ювелира, Кочующие программисты, Пока все родственники целы, Соседу меньше повезло, В очков нетрезвое стекло Он смотрит, как в стекло прицела, Ведь это русские, враги На расстоянии руки, И привкус крови человечьей В служебных звуках русской речи. И программисты смотрят в пол, Глотают огненный глагол, Не снимешь с сердца, в лифт не сдашь, Как нестандартный свой багаж. Идут, и родина далёко, Надежда труп, тела гробы, И равнодушие востока, И безразличие судьбы, И эхо горя под мостами, Сквозь пальцы новости бегут, И ночь навстречу вырастает, Как черный ирис на снегу.
Письмо сына Сын пишет ему, и буквы складываются в кусты, Пускай зима, но тени листьев уже шумят, Не садясь, заводит немые акафисты Маленькое солнце, и планеты за ним стоят. Сын пишет ему; как ручной узор по булату, Закругляются резкие контуры облаков, Позади луна взошла и идет обратно, Как в ладонь к сыну яблоко. Круглые сутки у выщерблин циферблата Ожидай почтальонку — что задержит на этот раз? От контролеров она прячет свои билеты В мышечной сумке сердца под свитером. Сын пишет ему острием рассветного лезвия По влюбленным стеклам, развернутым на восток, Мол, дружу с крапивой, мол, зарастаю вереском, Не клади на камень чужой цветок. Сын пишет ему дорожками по винилу, Родственной серой по мягкому серебру. Он ищет пульс — почтальонка не приходила, Выйду на почту, сам письмо заберу.