Новый Иерусалимский журнал овый Иерусалимский журнал - литературный журнал на русском языке в Израиле
Израильский литературно-художественный журнал на русском языке. Издаётся с 1999 года
Israeli literary and art magazine in Russian. Published since 1999
כתב עת לספרות ואמנות ישראלית בשפה הרוסית. יוצא לאור מאז 1999
newjj
Юлия Фридман

Газета с того света, или трамвайный билет для Св. Антония

Об авторе: родилась в Сибири, училась в Москве, живет в Реховоте с апреля 2022 года. В 2002-2015 гг. состояла в редакции лучшего в мире детского сетевого журнала «Барсук». По образованию физик.

Родные места

На ручном управлении, оставляя холмы за спиной,
Еду в сторону неба, в деревню Молочное Дно,
У покрытия рваный рельеф, цвет у неба стальной,
Липнут странные бабочки на боковое окно.

Но я здесь много дней километры мотаю на шины,
Знаю каждый изгиб как на ощупь, и каждый бугор,
Вот Марина стоит у дороги, и ноги Марины,
И привычная дрожь, ведь я к ним не привык до сих пор,

Ждет Марина другого, бухого козла, шоферюгу,
И застопит его, если он не из нашенских мест,
Что-то сделает с ним пару раз за штурвалом по кругу
И затянет в могилу, как парочки входят в подъезд.

Кто-то сбил ее здесь на дороге, она его ищет,
Все живые похожи — не знает, нашла или нет,
Но стучат каблучки, но ворота скрипят на кладбище,
Но по области бродит известный шоферам сюжет.

Дальше Ёжище, морда в крови, он еще не наелся,
Как ручной, побежит за машиной; я приторможу,
Он посмотрит с тоской, он возьмет меня лапой за сердце —
Ты прости, я не твой, даже в пищу тебе не гожусь.

Здесь голодные призраки, все на кого-то в обиде,
Всякий издавна мне, как аккорд колыбельной, знаком,
И случайный прохожий, меня на дороге завидя,
Расширяет зрачки и себя осеняет крестом.
На дне музыкальной ямы

Приоткрываем окна — то серп, то молот,
То пентаграмма в красном, сейчас из ада,
Воздух чуть затвердел, как уже расколот,
Треснул плитой бетонного шоколада.

Знаешь, родная, нету ни в чем порядка,
Мертвые ходят к живым, а живые к мертвым,
Здесь наступает музыка нам на пятки,
На раз-два-три не смущаясь идет четвертым,

И никакого контроля над инструментом:
Серп или молот, и жид со своей цимбалой,
Праздно шатаясь, как будто и смерти нету,
Ноты ведет вразброд от конца к началу.

Хоть бы сквозь зодиаки прошла комета,
Смяла бы гороскопов цветную ленту,
Осень, как кончик пальца в тени манжета,
Трогает нервы струнного инструмента.

Если протечь по дереву быстрой мыслью,
Круглых колен Ефросинии Ярославны
Тронуть не смея — листья и злые травы
Зашелестят горой нераскрытых писем.

Из инструментов у нас только серп да молот,
И гробовая тишь в оркестровой яме,
И Ярославна тресветлое солнце молит,
Реку Каялу трогая рукавами.
Не жуй венок

В Тель-Авиве дома белее, чем молоко,
Далеко не уходят гортанные хлесткие звуки,
Что-то вышло сквозное, глазное, как яблоко,
Прокатилось по небу и выпало влагой на руки.

Как большое облако, обнимает со всех сторон,
Отбирает весь воздух, но тут же лелеет и нежит
Ваша ненависть нас, остающихся в двадцать втором
Невозможном году, и оттуда назад в неизбежность.

Как на запах несчастья, как только ты станешь слабей,
Отовсюду сползаются буквы, шершавые видом,
Мы не можем помочь, мы уже только снимся тебе,
Мы идем к фараону узнать, как растут пирамиды.

Эй, товарищ корова, не жуй ядовитый венок:
Заратустра убит, но цветы тоже дышат распадом,
Здесь виной, там войной упираются прямо в висок,
Бога нет и не надо, бессмертия нет и не надо,

Эй, товарищ корова, уставшая на двух ногах,
Уходи на копытах, лепешкой отбрасывай память,
А не то яд культуры начнет к тебе в кровь проникать,
В мышцы, в жир живота, и назад вместе с нами потянет.
Проводник

Не распечатаны конверты,
Ладонь в ладонь через стекло,
Дома, подсвеченные смертью,
Роняют тени тяжело,

И в пламени косноязычном
Нелепо наклоняясь вниз,
Скользят, отринувши приличья,
Изображенья наших лиц,

Поверхность клейкая, как липа,
У края губ дрожит испуг,
По лесенке из архетипов
Они спускаются без рук,

А там, внизу, чего бояться,
Там некому держать ответ,
Вкус крови, радость святотатства
И терпких запахов букет,

Но что ж — не все маршруты пройдены,
Ошибкой выбран черный ход,
И призрак Абсолютной Родины
С колдобины и на колдобину
Нас с голубым огнем ведет.
Только не это

Скатертью дорожка и воздух лесенкой,
Огненная лава сладким соком земли,
Одного убили, другой повесился,
К нашей двери подходят и подошли.

Бездна говорит — вас много, а я одна,
Не пройдешься по всем, не ответишь на каждый взгляд,
А реальность соткана из ветхого волокна,
И из каждой прорехи назойливо вниз глядят.

Один человек превратил свое левое легкое в шарик,
Правое в шар — нечем дышать, и воздуха нет,
Но посмотри, какая луна большая,
Как раздувает стенки солнечный элемент,

И никто не знает, во что б еще превратиться,
Каждая личинка замерла на пороге выбора,
Умоляет полено — пускай хоть сожгут, хоть выебут,
Только, папа Карло, не делай из меня Буратино,

Пусть другие думают, находясь в здравом уме
Или в твердой памяти, пребывая в полном сознании,
Под твоим инструментом трещу и дрожу заранее,
Это страшное чудо уже расцветает во мне.

Папа Карло закрывает свой третий том,
Смотрит в бездну с привычным прищуром поверх переплета —
Мы работаем в черном, сынок, такая у нас работа,
Это только цветочки, а ягодки будут потом.
Цветы кочевий

Пустые, как глаза, квартиры,
Скрипят на рубленом английском
Два странствующих ювелира,
Кочующие программисты,

Пока все родственники целы,
Соседу меньше повезло,
В очков нетрезвое стекло
Он смотрит, как в стекло прицела,

Ведь это русские, враги
На расстоянии руки,
И привкус крови человечьей
В служебных звуках русской речи.

И программисты смотрят в пол,
Глотают огненный глагол,
Не снимешь с сердца, в лифт не сдашь,
Как нестандартный свой багаж.

Идут, и родина далёко,
Надежда труп, тела гробы,
И равнодушие востока,
И безразличие судьбы,

И эхо горя под мостами,
Сквозь пальцы новости бегут,
И ночь навстречу вырастает,
Как черный ирис на снегу.
Письмо сына

Сын пишет ему, и буквы складываются в кусты,
Пускай зима, но тени листьев уже шумят,
Не садясь, заводит немые акафисты
Маленькое солнце, и планеты за ним стоят.

Сын пишет ему; как ручной узор по булату,
Закругляются резкие контуры облаков,
Позади луна взошла и идет обратно,
Как в ладонь к сыну яблоко.

Круглые сутки у выщерблин циферблата
Ожидай почтальонку — что задержит на этот раз?
От контролеров она прячет свои билеты
В мышечной сумке сердца под свитером.

Сын пишет ему острием рассветного лезвия
По влюбленным стеклам, развернутым на восток,
Мол, дружу с крапивой, мол, зарастаю вереском,
Не клади на камень чужой цветок.

Сын пишет ему дорожками по винилу,
Родственной серой по мягкому серебру.
Он ищет пульс — почтальонка не приходила,
Выйду на почту, сам письмо заберу.

Поэзия