Рассказ
Родилась в Санкт-Петербурге. Поэт, писатель, переводчик. Автор трех поэтических книг, четырёх книг переводов русской классики, и книги прозы. В Израиле с 1990 года (Тель-Авив)
Переводчик Борис Крыжопольский
Родился в Киеве в 1975 году. Прозаик, переводчик. Автор книги короткой прозы. В Израиле с 1990 года (Хайфа)
Редактор перевода Ирина Верник
Родилась в Харькове. Переводчик, редактор. В Израиле с 1980 года (Иерусалим)
|
Когда Алина вошла в класс — минут за десять до начала урока, — шум достиг предела. Рони, который, судя по всему, вошел за несколько минут до нее, еле-еле двигаясь и волоча ноги, боднул мимоходом в плечо Аркадия, который как раз собирался положить портфель под парту. Похоже, что в этот раз он сделал это случайно, а не для того, чтобы поддразнить или позлить, как обычно. Аркадий оступился, взметнул руки вверх, как утопающий, зашатался, хватая воздух вытянутыми трубочкой губами, окаймленными жидкими рыжими усиками, — точь-в-точь сом — а потом неуклюже рухнул между стульями. Взрыв всеобщего хохота заглушил грохот его падения. Гольдштейн, противный кривляка с последнего ряда, согнулся и нырнул под парту, выкрикивая ругательства как бы по-русски. Даже Алина слабо улыбнулась, проходя на свое место на первой парте в третьем ряду от окна, неподалеку от парты Аркадия. Тот выскочил из-за парты, как чертик из табакерки, лицо красное, глаза мечут искры, усатый рот извергает проклятия на корявом иврите, поначалу слегка колеблясь, а потом с нарастающей яростью:
‒ Рони! Бен зона ! Рони бен зона!
‒ Эй, успокойся! Не смей так называть мою маму, грязный русский!
‒ Сам ты русский! И грязный! И твоя мама….
Рони повернулся, в два прыжка настиг Аркадия и бросился на него, крепко схватив его за правую руку. Алина поднялась и, не раздумывая, встала между ними. Правда, она не выносила Аркадия, странного, неприятного, отверженного, но Рони она не выносила еще больше. Рони был сыном репатриантов из России, приехавших в семидесятые, он перешел в их школу только в начале одиннадцатого класса. Прошлое его было покрыто туманом. Говорили, что прежде он жил с отцом, ультраортодоксальным евреем, в Иерусалиме, в квартале «Меа Шеарим», а сейчас по какой-то неизвестной причине живет с матерью, ее вторым мужем и их маленькими детьми в красивой вилле в ухоженном центре западного Кирьят-Хаима. Казалось бы, Алина должна была чувствовать некую общность их судеб, но он вызывал у нее отвращение. Да, он был красив «славянской» красотой — светлые волосы, вздернутый нос, зеленые глаза, — но видно было, что он приспособленец, который делал все, чтобы войти в круг самых популярных ребят. Сначала он подружился с ботанами, которые приняли его с распростертыми объятиями, потом бросил их ради заносчивых шомерцаирников , а теперь его приняли в «элитный» круг Амира и Яэль. Каждый раз, набирая очки и переходя на новый уровень, он немедленно начинал относиться к прежним своим приятелям презрительно и глумливо. Больше всего он ненавидел новых репатриантов, а Аркадия — особенно.
— Оставь его, — тихо сказала Алина.
— Еще одна русская, — заикнулся было Рони, но умолк.
— Да, я из России, — отрезала Алина, — а ты подонок, издеваешься над слабыми. Отстань от него!
Все знали, что Алина странная, что она тихоня, любимица учителей и учительниц. Даже Ирит Штерн, координатор старших классов, известная своей строгостью, симпатизировала ей. Никто не решался связываться с Алиной, но и особого интереса к ней никто не проявлял. Рони зарычал, как пес, которому велено было бросить кость, но успокоился и отступил.
— Часы! — вдруг закричал Аркадий. — Мои часы! Он порвал ремешок! Бен зона!
Рони напрягся, чтобы броситься на него снова.
— Мальчики! Что происходит? Разойдитесь немедленно! — в класс вошла Двора, классная руководительница. — Что тут произошло?
Все молчали.
‒ Рони? Аркадий?
Рони стиснул зубы. Аркадий, покраснев и тяжело дыша, зажал порванный ремешок в кулаке.
— Алина? От тебя я такого не ожидала. Что случилось?
— Ничего не случилось, учительница, — Алина подняла голову и поправила тяжелые очки на переносице, — ничего не случилось.
«Когда Сарре, дочери раввина, исполнилось двадцать три года, она устала от бесконечных смотрин, и в углах рта у нее обозначилась та чуть заметная раздраженная усмешка, какая бывает у людей, много дней кряду страдающих зубной болью» . Урок литературы с классной руководительницей не доставил Алине удовольствия. Как нарочно, первый рассказ «Слепая», который она разобрала слово в слово с помощью словаря, а потом прочла вместе с Тали в библиотеке, Двора пропустила и перешла сразу ко второму рассказу . Единственное, что Алина поняла из первого предложения, что жила-была дочь раввина, которую звали Сарра, и ей было двадцать лет и три года.
Если бы она сидела рядом с Тали, то попросила бы, чтобы та написала ей это предложение на простом иврите. Но на уроках литературы она сидела рядом с Аялой, самой красивой девушкой в классе и, возможно, во всей параллели. Аяла, правда, не проявляла открытой неприязни к Алине, как Алона и Хен — высокие, пышнотелые накрашенные девицы, казавшиеся Алине взрослыми и распущенными, но относилась к ней как к воздуху — не особенно чистому воздуху Крайот. Не раз Аяла отодвигала свой стул на противоположный конец парты, следя, чтобы ее точеный локоть не пересекал воображаемую границу между ней и новой репатрианткой.
Алина в отчаянии заглянула в глаза Аяле — синие до боли, почти фиалковые. Синий взор не выразил ничего, скользнул по Алине и двинулся дальше, к двум большим окнам, сквозь которые был виден центральный двор и древний эвкалипт, вероятно, уцелевший еще со времен Второй Алии , за могучим стволом которого скрывалась курилка. Взгляд Аялы стал сосредоточенным, налился странным желанием, красные губы задрожали. Курить хочет, догадалась Алина. Выбора не оставалось. Она должна понять первое предложение самостоятельно. Двора продолжала читать вслух предложения и абзацы, время от времени останавливаясь, объясняя и диктуя. Алина придвинула к себе ногой брошенную под парту сумку и, не отрывая взгляда от Дворы, достала оттуда зеленый иврит-русский словарь. «Мой дорогой словарь», называла она его про себя. Это был, без сомнения, замечательный словарь, с широким запасом слов на разговорном и на высоком иврите, легкий в использовании и легкий при переноске, он влезал в обычную школьную сумку. Словари, которые раздавали в ульпане , с небольшим словарным запасом, в основном на разговорном иврите, были большого формата и не помещались ни в одну сумку. Те, кто придумал эти жалкие ульпановские словари, по-видимому, ориентировались на малышей начальной школы с их огромными ранцами, а не на старшеклассников, чьи сумки были гораздо скромней размером. Несмотря на то, что Двора не запрещала пользоваться словарями, она не была в восторге от того, что новые репатрианты шуршат страницами вместо того, чтобы слушать ее и вести конспект.
Сначала Алина проверила слово «утомлена». «Утомлена» она не нашла, но нашла «утомлен». Было написано, что это значит — уставший, ослабевший. Значит, Сарра была уставшая и слабая. Но от чего? От тревог? Единственные «тревоги», которые Алина знала, были тревоги по радио, предупреждавшие о «скадах» , тогда, во время войны в Заливе. Может быть, дочь раввина получала предупреждения о женихах, как получают предупреждения о ракетах? Еще больше беспокоило Алину окончание первого предложения. «людей … страдающих зубной болью». Она знала, что «страдать» — это «чувствовать» на высоком иврите. Но что они чувствовали своими зубами? Как можно чувствовать зубами? Зубы — это не руки и не язык. Впрочем, она догадывалась, как можно чувствовать зубами. Всегда, когда она слышала, как проводят железом по стеклу или чиркают маркером по бумаге или когда она дотрагивалась до пенопласта, внезапная боль пронизывала ее десна и зубы. Про себя она называла ее нервной болью. Значит, у несчастной Сарры болели зубы. Бедная Сарра! Алина знала, что такое зубная боль, и как больно лечить зубы, она знала тоже.
Алекс, новый муж мамы, запретил маме и Алине выносить из дому словари. Особенно он дрожал над травянисто-зеленым иврит-русским словарем, которым они пользовались каждый день. К синему же русско-ивритскому словарю они обращались редко. Им практически никогда не требовалось переводить с русского на иврит, а расшифровывать ивритские тексты и заучивать их наизусть приходилось ежедневно. Заброшенный русско-ивритский словарь служил главным образом самому Алексу, когда он хотел перевести какое-нибудь слово с литературного русского на соответствующий высокий иврит. Когда он находил искомое, он часами, как попугай, зубрил новое слово или выражение с неизменным тяжелым, как груда щебенки, акцентом и потом вставлял свежий трофей в разговор со знакомыми где надо и где не надо. Иногда он сначала практиковался на маме и на Алине, сопровождая свои речи докучливыми объяснениями и спесивым кудахтаньем. Мама коротко восторгалась и спешила сменить тему, тогда как Алина только презрительно хмыкала. Все переводы Алекса казались ей вульгарными и косноязычными. Последнее выражение, которое он выучил, было «каль вахомер ». Он слонялся по квартире, выпаливая свое ужасное «р», словно строчил из пулемета. Сам он предпочитал «каль вахомер бен бно шель каль вахомер», но это было слишком длинно, и он боялся запутаться. «МетУмбаль ве хАмор », бормотала Алина, бессознательно подражая ашкеназскому выговору с ударением на предпоследнем слоге. В те дни, когда она уходила из дому после Алекса и возвращалась до него, она тайком выносила зеленый словарь в своей сумке. Особенно он был нужен ей в те дни, когда были литература, Танах или история, или в дни с «окнами». В школьной библиотеке не было приличного иврит-русского словаря, несмотря на то что в старших классах учились десятки новых русскоязычных детей-репатриантов.
В библиотеке Алина уселась на свое привычное место в углу и разложила перед собой отксерокопированные страницы рассказа. Рядом положила Талины конспекты — разлинованные листы, густо исписанные мелким почерком, который она научилась расшифровывать. Она успела одолжить их у Тали до того, как та убежала на свой урок углубленного изучения литературы. Алина выбрала направление биологии-химии. Алекс выразил недовольство тем, что она не выбрала физику, но еще в России Алина любила биологию и химию и не согласилась уступить. «Тебе придется догонять физику на подготовительных курсах, как всем неудачникам», — выговаривал ей Алекс, помахивая длинным пальцем. Однако вскоре он смирился с ее выбором и не раз говорил маме, что, в конце концов, и химия с биологией — это неплохо, так она сможет стать инженером пищевой промышленности и изобретать йогурты.
— Большого таланта тут не требуется, работа для нее всегда найдется, особенно здесь, в Израиле, — ухмылялся Алекс, вливая себе в глотку йогуртовый напиток со вкусом клубники, купленный для маленькой Номи.
Но больше всего Алина хотела бы учить литературу вместе с Тали, которая выбрала гуманитарное направление. Тали рассказала об этом Каролине, своей обожаемой учительнице литературы, угловатой, худой, как жердь, женщине с копной рыжих волос и бледным лицом. Каролина пригласила Алину на свои уроки как вольнослушательницу и даже отксерила для нее несколько коротких рассказов Иехудит Кацир, о которых рассказывала на своих уроках. «Там про секс», — шепнула Тали, блестя глазами, и протянула Алине пачку скрепленных листов. Но Алине было не до Иехудит Кацир и ее секса. Ей нужно было разобраться с зубной болью Сарры и раздражительностью слепой Ханны. Для этого был нужен «мой дорогой словарь».
Она сунула руку в сумку, пытаясь нащупать гладкую обложку, и побледнела. Пульс участился, как во время спринта на уроках физкультуры. Она высыпала содержимое сумки на стол. Джинсовый пенал, нейлоновый пакетик «Ко-оп цафон» с бутербродом с сыром и половинкой яблока, рулон серой туалетной бумаги, зеленая папка по биологии, розовая папка по химии, учебник истории, папочка с отксеренными листами, черная бархатная резинка для волос. Дыхание перехватило. Он убьет меня, эта мысль оглушила ее словно свинцовым колоколом, распространяя панические волны разразившейся войны. Она сгребла вещи в сумку и выбежала из библиотеки, кубарем скатившись со ступенек. Она помчалась по тропинке к зданию гуманитарных классов, взлетела, задыхаясь, на второй этаж, в классную комнату, где недавно закончился урок литературы с Дворой. Еще в коридоре она увидела, что класс пуст, толкнула дверь и ворвалась внутрь. У нее ныло под ложечкой. Она кинулась к своей парте, тщательно обыскивая все над, внутри и под партой. Потом обошла все ряды, парту за партой. Над, внутри и под. Нет словаря, нет, нет, и нет словаря. Она без сил опустилась на пол. «Он убьет меня!»
Алина постучалась в дверь класса Каролины как раз в тот момент, когда там бурно обсуждали «Шлаф штунде» .
‒ Вы можете позвать Тали? Пожалуйста! Это очень срочно, — умоляюще пробормотала Алина глядя в удивленное лицо учительницы.
‒ Что-то случилось? — неуверенно спросила Каролина. Алина молчала, качая головой и шмыгая носом. — Тали, Тали Гольдфедер? Твоя подружка ищет тебя. И добавила, понизив голос: — Я думаю, что-то случилось.
Девочки быстро пересекли внутренний двор в форме ромба, все стороны которого были огорожены трехэтажными, цвета охры зданиями старших классов. Высоко стоящее солнце разделило ромб на два равных треугольника, один — раскаленный, другой затененный и темный. Они двигались по длинной диагонали, прямо по границе между светом и тенью. Златокудрая Тали шла первой, Алина со своей рыжей растрепанной косой шагала позади.
— Ты уверена, что проверила все парты? — спросила Тали, не поворачивая головы. Она сердилась, потому что была вынуждена уйти с любимого урока.
— Уверена, — Алина шмыгнула носом. Она как раз перешла с темной стороны на освещенную, и солнце слепило ей глаза. «Он убьет меня» — внезапно произнесла она громко и ясно, как будто мысль, колоколом звеневшая у нее в голове, вырвалась наружу и предстала во всем своем ужасе. Тали ускорила шаги.
— Все будет хорошо. Мы найдем его. Где ему быть.
Они остановились у закрытой двери классной комнаты, раскрасневшиеся и запыхавшиеся.
— Ты уверена, что здесь нет урока? — Тали подняла руку и постучала в дверь.
— Никакого урока нет. Я была здесь четверть часа назад, — ответила Алина, а про себя подумала: «Странно, когда я вышла, дверь оставалась открытой. Может, она сама захлопнулась?
Первое, что они увидели, когда вошли внутрь, был травянисто-зеленый словарь, лежащий в центре Алининой парты. Алина подбежала к нему и поцеловала обложку. Тали раздраженно выдохнула. Вечно с этой олимкой какая-то история!
Все началось в прошлом году, в десятом классе, когда от учеников потребовали, чтобы они отработали определенное количество часов в проекте «Личные обязательства» в качестве волонтеров.
— Без этого вы не сможете получить аттестат зрелости. Я знаю таких, кто был вынужден отрабатывать часы уже после призыва в армию! А это то еще удовольствие, можете мне поверить, — грозилась Двора.
Уже потом Тали рассказывала Алине, что сразу поняла: эта новая репатриантка, эта рыжая худышка, эта Аня из Зеленых мезонинов , была послана ей богом, словно ангел Аврааму, о котором им как раз сейчас рассказывали на уроках Танаха.
‒ Я жалела тебя, потому что ты выглядела совершенно потерянной, и немного побаивалась, потому что иногда ты казалась жутко высокомерной.
Тали успела перехватить ее у Малки, тоже довольно странной девочки — некрасивой и молчаливой, с кожей, которая выглядела как сыр на пицце — она вся пузырилась гнойничками. Алина не поняла тогда, что такое «личные обязательства», тем более что новые репатрианты были от них освобождены. Она только поняла, что красивая «сабра» с кожей, как фаянс, огромными голубыми глазами и густыми золотыми кудрями, как у ангелочков на картинах эпохи Ренессанса, хочет помочь ей с домашними заданиями и, возможно, даже стать ее подругой. Поначалу это было даже мило. Тали приходила в тесную, скудно обставленную квартиру в амидаровском районе на восточной окраине Кирьят-Хаима. Алина приходила в красивую квартиру в новом доме на зеленой улочке ха-Нотер. Вместе они готовили домашние задания, Тали помогала Алине по литературе, Танаху и истории, Алина помогала Тали по математике и физике. Их сближало еще и то, что их маленькие брат и сестра, Алинина Номи и Талин Томер, были одного возраста и играли вместе на детской площадке. Со временем, гораздо позже того как закончилась норма часов личных обязательств и отношения между девочками стали более близкими, Тали стала чувствовать, что эта дружба была ей как будто навязана. Не раз Алина представлялась ей высокомерной и кичливой; казалось, что она несет свою «высокую русскую культуру» как сияющий терновый венец. Но Тали нуждалась в Алине не меньше, чем Алина нуждалась в Тали. Тали, которая никогда не была сильна в математике, мечтала перейти с четырех учебных единиц на пять — в рамках своего личного бунта, который она подняла в старших классах. Однажды вечером, после четырех часов непрерывных занятий, Тали рассказала Алине, что она рождена, чтобы стать избранной среди избранных, дочь светлокожей сабры , бухгалтера по профессии, и отца, — инженера Хеврат хашмаль , который приехал из Франции ребенком. Она росла среди детей городка, любимая всеми за легкий характер и привлекательную европейскую внешность. Но в конце средних классов ей надоело быть привилегированной. Она стала носить широкую одежду, скрывающую фигуру, подстригла кудри и сделала короткое каре, отдалилась от прежних подружек и друзей-ухажеров и вместо того чтобы учить географию и социологию, как предполагали учителя, записалась на четыре учебные единицы математики, пять единиц востоковедения и пять единиц расширенного курса по литературе.
— Как это может быть, — прошептала Алина, задумчиво водя пальцем по трем красным полосам, украшавшим обложку словаря.
— Наверное, ты была слишком взволнована и не заметила, — бросила Тали. У них оставалось четверть часа до начала следующего урока, и Тали хотела, чтобы Алина — одолжение за одолжение — проверила ее домашнее задание по математике. Сама Алина училась на пять единиц и не раз, кроме своих уроков, делала и домашние задания Тали, объясняя ей по ходу дела, как решается та или иная задача.
— Сейчас, я должна убедиться, что словарь в порядке, — Алина перелистала его, проверила страницы, смахнула странную пыль с обложки и только тогда заметила надпись, появившуюся на ее столе. Надпись была глубоко вдавлена карандашом, угловатая и грубая. Кто-то начеркал по-русски, с орфографическими ошибками «я тебя лублу» и снизу добавил грубое русское ругательство, написанное печатными ивритскими буквами, и даже потрудился поставить дагеш в букве «пэй» — פּיזדה. Алина молча сунула словарь в сумку, достала джинсовый пенал, вытащила ластик и принялась энергично стирать написанное.
— Что ты делаешь? — удивилась Тали.
— Я должна стереть это до того, как кто-то увидит. — Она терла поверхность стола, стачивая резинку, снимая с нее грязновато-серую резиновую стружку. Графит был стерт, но поверхность вокруг надписи стала чище и яснее, и это только подчеркнуло слова, как будто это извращенное, унизительное признание в любви просветлело и засияло.
Алина свернулась клубком в углу бетонной площадки позади футбольного поля. У нее было двадцать минут передышки. Шестичасовый учебный день завершился, и вскоре ей придется шагать в амидаровский квартал западного Кирьят-Хаима — той его части, которая расположена около моря, давать частный урок ученику средних классов Идану. Но пока она отдыхает, спина опирается на теплую бетонную стену, руки обнимают сумку, ощущают жесткий, четырехугольный контур вновь обретенного словаря. Она закрыла глаза, очки соскользнули по носу с горбинкой, придавая ее лицу вид египетской погребальной маски — симметричной и плоской. Несмотря на яркое солнце, которое словно впитывалось в ее тело, в голове ее за пеленой век расползалась тьма — сжатая, многослойная, затопляющая. Она изо всех сил сжимала веки до тех пор, пока зеленые и розовые линии не просочились сквозь темноту. Линии шли широкими дугами, как несинхронные скакалки, переплетаясь друг с другом, скрещиваясь и образуя светящиеся петли. Она попыталась следить за движением линий, и глаза начали болеть. Когда она ослабила давление век, линии сразу погасли. Тьма стала янтарной, кожа постепенно краснела. Из глаз вытекло несколько капель, но отяжелевшие веки остались опущенными. Она была в нигде, будто ее не было. Это было приятно…
— Мы хотим взять у тебя интервью для газеты.
Алина не слышала, как они подошли. Теперь они стояли над ней, слишком близко для случайного контакта, — Яэль и Амир. Она все еще отказывалась пошевелиться. Их обращение заворожило Алину. Это было впервые, когда они подошли к ней вне класса. Она распахнула им навстречу невидящие глаза и увидела только их джинсы. Те, что на Амире, были яркого светло-голубого цвета, слишком тугие на бедрах и ягодицах, с прорехами, украшенными спутанными волокнами, через которые проглядывала гладкая загорелая кожа. Джинсы Яэль были темно-синего оттенка, как море в солнечный зимний день, сделанные из эластичной толстой ткани, которая истирается в меру и только в нужных местах. Хотя Яэль не была стройной, как красивая Аяла, ее соседка на уроках литературы, одежда облегала ее округлое тело с приятной небрежностью.
Джинсы Алины в свое время тоже были синими и упругими. Но дешевая ткань и неаккуратный пошив обрекли их на скоропостижное обветшание. Стирки и солнце разрушили их форму уже через полтора месяца после покупки. Чтобы купить их, она работала и собирала шекель к шекелю в течение года — приглядывала за детьми, с которыми знакомилась во время прогулок с маленькой Номи на детских площадках, и еще мама подарила ей небольшую сумму денег, которые утаила от Алекса. Она купила джинсы в конце августа, перед началом учебного года, в маленьком магазине одежды на улице Ахи Эйлат, угол Элишевы Каплан. Сигаретная вонь и складская плесень осели в магазине и приставали к одежде, к соломенным волосам продавщицы, к заплетенным в косы волосам самой Алины. Теперь ее тоненькая фигурка терялась в мешковатых джинсах. Особенно докучали складки вокруг колен, обвисшие, как меха аккордеона.
Яэль и Амир стояли над ней и ждали ответа. Алина подтянула к себе ноги, стараясь скрыть складки, вытягивая шею. Доброе послеполуденное октябрьское солнце нагревало бетон и слепило глаза. Ее скорченное отражение, то ли напуганное, то ли взволнованное, изумленно таращилось из четырех зеркальных стеклышек их темных очков.
— Может, она не поняла вопроса? — процедила Яэль, поднимая идеально ухоженные брови. Амир пожал плечами.
— Мы хотим взять у тебя интервью для газеты. Интервью, газета, задать тебе вопросы, — медленно повторил он, старательно выделяя слова. Алина стряхнула оцепенение, и неуверенная улыбка появилась на ее губах.
— Да, я понимаю. Я все поняла. Я хочу. Какие вопросы?
— Вопросы о тебе. Ну, типа, как ты вписалась. Как стала израильтянкой за такое короткое время. О твоей жизни в стране.
Она молчала, ее улыбка растаяла, погребальная маска вернулась и застыла вновь.
— Так договорились? Завтра в половине пятого, окей?
— Да, окей. Договорились.
Они повернулись и пошли прочь. Алину лихорадило. Она попыталась встать, но ноги затекли.
— Где? Где мы встречаемся? — крикнула она вслед спинам, растворяющимся на солнце. Они остановились и посмотрели друг на друга.
— И правда, где?
— Тут, на бетонной площадке, — решил Амир и улыбнулся. Он уже успел сдвинуть солнечные очки на лоб, как обруч для волос. Его лицо полностью открылось, красивое и улыбающееся. — Завтра в половине пятого здесь, на бетонной площадке. Приходи вовремя, хорошо?
Алина снова осталась одна. Глаза жгло. Слезинки текли из уголков глаз и туманили стекла очков мутными дорожками соли. Тело все еще было охвачено оцепенением, но пульс ускорился и как бы ликовал, рот высох, а губы пылали. Вот, это случилось! Она станет знаменитой, популярной и, возможно, даже любимой. Яэль и Амир входят в Совет учеников школы. Они пишут в газету «Голос Крайот», и завтра возьмут у нее интервью!
Надоевший путь длиной в двадцать три минуты до бульвара Дгания, 23 Алина проделала летящим шагом, мечтательно, по-детски улыбаясь. И только проходя мимо центральных ворот школы, слегка сжалась, услышав оскорбительное гиканье сидящих на железных ограждениях учеников из ремесленного отделения. Она прошла мимо них, опустив голову, будто пытаясь поймать взглядом свои груди, свободно двигавшиеся под школьной футболкой. Подняв голову, она впервые заметила, что и ворота, и футболка были одного и того же блекло-голубого цвета. И на футболке, и на воротах была нарисована школьная эмблема и нелепая аббревиатура названия школы — ТАКАХ .
На этот раз она решила идти по Бродецкого, сонной односторонней улочке, утопающей в аккуратно подстриженной зелени, а не по шумной Ахи Эйлат. По мере того как она приближалась к площади Цайзель, зелени становилось все меньше. Ухоженные виллы закончились, начался район обшарпанных многоэтажек. Большая площадь, огороженная низким каменным забором с орнаментом из волн коричневого цвета, с пятью гигантскими железными арками, клонящимися к центру, казалась Алине бутоном, который увял, не успев расцвести, и был блекло-голубого цвета.
Ей нужно было поторапливаться, но вместо того чтобы пойти дальше по бульвару Дгания, она обогнула площадь и подошла к шеренге многоэтажек на противоположной стороне. Там она остановилась напротив последнего в этом ряду дома, Кабри, 3, на въезде в Цайзель. Как-то Тали рассказала, что это дом Амира.
— Там квартира его мамы, на пятом этаже, я была там. Когда его родители развелись, отец остался на вилле в Западном, и Амир жил то здесь, то там, а потом окончательно переехал к маме. И тогда начались все эти его глупости: облегающая одежда, челка, поза, — сказала Тали и вздохнула.
Алина знала, что Тали не переносит Амира, его длинную челку, закрывающую по диагонали половину лица, гнусавую манеру говорить, прыгающую походку. Но именно все это и завораживало Алину. Она пока еще не влюбилась в него, но до влюбленности был всего один шажок. По сути, с тех пор как она оставила Россию, она не влюблялась. Там она влюблялась часто, но ненадолго — то в одного, то в другого светлоглазого блондина.
Она стояла напротив дома Амира, пытаясь угадать, какое из окон пятого этажа его. Может, вот то, с опущенными серыми жалюзи с недостающей планкой, которые выглядят, как рот нищего. Или может быть вот это, с желтой каймой поднятых штор. А может быт,. вот та оголенная форточка, пустой черный прямоугольник, а под ним грязно-белый прямоугольник кондиционера. Она знала, что глупо стоять так с открытым ртом и мокрым носом и ждать, что Амир пройдет мимо и обратится к ней с удивленным «эй» и спросит, что она здесь делает, а она ответит, что ничего особенного, так, идет давать частный урок, и он скажет: может, зайдешь поздороваться после урока. Она тряхнула головой. Нужно торопиться. Идан, ее ученик, ждет ее. И Мири, мама Идана, тоже ждет. И если она опоздает, Идан сбежит на улицу, играть в футбол, а Мири рассердится, а ей совсем не хотелось, чтобы Мири сердилась.
В три часа и три минуты Алина вошла в дом на бульваре Дгания, 23, четвертый подъезд. Вход в здание находился в конце длинной тропы, мощенной бетонными плитками, кривовато положенными, с неравными промежутками — ряд островков в море рыхлой песчаной земли, усеянной желтоватыми полянками и высохшей травой. Позади дикорастущей живой изгороди из гибискуса и олеандра простирался пустырь — ничейная земля, полностью оккупированная местными детьми. Туда и сбегал Идан, если Алина запаздывала, а Мири случалось недоглядеть. Этот микрорайон был чем-то вроде брата-близнеца амидаровского квартала самой Алины, но близость к морю, постоянная влажность, наступление песка и избыток соли, постоянно разъедавшие, подтачивавшие и грызшие квартал, довели его до распада — но не того, который проистекает от пренебрежения городских властей или нищеты жителей. Это был распад красочный и плюющий на все законы, разрушение, шедшее от самой природы, — неисправимое и демонстративно выставленное напоказ.
Постучавшись в дверь и ожидая на лестничной клетке, Алина вдыхала неповторимый аромат квартиры Мири — смесь всевозможных моющих средств. Она различала укол хлорки в запахе лимона, шлейф неизвестного средства для мытья полов и поверх всего — густое облако смягчителя для белья «Тайна дождевых колокольчиков». «Чисто» — мелькнуло в мозгу Алины громадными неоновыми буквами, как на бензоколонке, чисто до отвращения. Идан открыл дверь и приложил палец к губам:
‒ Шшш… мама отдыхает. Ноги вытерла?
Алина кивнула и демонстративно вытерла подошвы о входной коврик, сплетенный из грубых соломенных косичек. Зайдя внутрь, она тотчас сняла обувь и последовала за Иданом на цыпочках, в одних носках, неся обувь в руках.
— Осторожно, не поскользнись, — шепнул Идан. Его миловидное кукольное личико дергалось от усилий сдержать смех. Только скрывшись в его комнате и закрыв за собой дверь, они смогли вздохнуть свободно. Идан зашелся в приступе смеха, передразнивая Алину, как она идет на цыпочках с кроссовками в руках. Успокоившись, процедил по-барски:
— Снова опоздала! Твое счастье, что мама уснула.
— Ладно, ладно, хорошо. Хватит, — прервала Алина властным тоном. — Где домашнее задание? Ты мог бы пока подготовить стол.
Он склонился над своим туго набитым ранцем. Его черные гладкие длинные волосы рассыпались и завесили ему глаза.
— Как ты можешь что-то видеть? — сказала Алина, осторожно отодвигая занавес волос.
— Я потерял резинку, — пробормотал Идан, доставая из ранца учебники и тетради.
— Хочешь мою?
Он кивнул, порылся в кучке, вытянул парочку, выпрямился и позволил Алине собрать свои волосы в высокий хвост.
— Так что там у нас?
— Только Танах.
— Как только Танах? — засомневалась Алина. — А математика?
— Нет. Ты не помнишь, что мы закончили все примеры из задачника? Для контрольной? На которой я получил сто! — Он гордо мотнул хвостом, наслаждаясь прикосновением волос к ушам. — Все, кто получили меньше семидесяти, должны сделать еще страничку с заданиями, но я свободен.
— Понятно, — Алина сморщила нос, — жаль, что ты не принес эту страничку. Мы бы порешали задачи. Значит, Танах.
— Значит, Танах, — передразнил он ее и осторожно ущипнул за щеку.
— Ты розовая, как ветчина, — сказал он мечтательно, — розовая, как ветчина.
— «И был один человек из Раматаим-Цофим, с гор Эфраимовых; имя ему Элькана, сын Йерохама, сына Элиягу, сына Тоху, сына Цуфа, Эфратеянина. А у него две жены: имя одной Ханна, а имя другой Пнина; и были у Пнины дети, у Ханны же детей не было», — медленно прочел Идан вслух.
— Ты все понял?
— Да. Что здесь может быть непонятного?
— Ну так продолжай.
— Подожди, есть вопрос про первый стих.
— Нет, Идан. Вначале читают все, а потом отвечают на вопросы. Особенно когда у нас нет других уроков, кроме Танаха.
Мальчик вздохнул и подчинился. Бархатная резинка соскользнула с его шелковистых волос, и они снова рассыпались по плечам. Его нежное лицо подрагивало, а красные губы сжимались и растягивались, прилежно произнося слова «только губы ее шевелились, голоса же ее не было слышно…».
Когда они закончили, Мири уже ждала за дверью.
— Все? — спросила она почти угрожающе. Когда-то, после того как Идан впервые получил «сто» по арифметике и после урока с Алиной был отпущен играть в футбол, она рассказала Алине в порыве симпатии (это было для нее нехарактерно), что она так и не научилась читать и писать.
— Так вышло, — проговорила она с сожалением. — Но мой Идан будет учиться. Голова у него ого-го, но некому с ним сидеть. Я не могу, а Шломи вечно нет дома. Заработался, бедняга, в своем автомобильном агентстве.
Мири боготворила мужа и боялась его. Шломи платил Алине сто пятьдесят шекелей за десять уроков. Он считал перед ней банкноты и отдавал их с кислым видом, словно говоря: «надеюсь, из этого что-нибудь выйдет».
— Мама, мы учили про Ханну и Шмуэля! — крикнул Идан.
— Какого Шмуэля? — помрачнела Мири.
— Шмуэль! Пророк!
— А, это очень важно. Завтра ты придешь?
— А… завтра… завтра я не могу. Я могу вместо этого в среду.
— Среда? Среда подходит? –недоверчиво обратилась Мири к сыну.
— Среда — это даже лучше. К тому времени мы уже получим новые задачи по математике.
— Ну тогда пусть будет среда, — примирительно выдохнула Мири, — лишь бы учился, лишь бы учился!
По дороге обратно Алина перешла на другую, четную сторону бульвара Дгания, чтобы снова пройти мимо дома Амира. Ожидая, пока переключится свет на центральном пешеходном переходе площади Цайзель, она обратила внимание на старую коллекционную машину с открытыми окнами, которая медленно описывала круги по площади. Волны музыки неслись из опущенных окон. Электрогитары, скрипки и барабаны гремели и завывали в унисон. Проезжая мимо пешеходного перехода, мелодия достигла пика, рассыпалась последней звуковой волной и растаяла, окутывая темнеющую площадь и силуэт девушки, стоящей на краю тротуара, тревожной покалывающей тишиной.
Придя домой, Алина поспешила вернуть словарь на место. Она распахнула стеклянные дверцы книжного шкафа — той части что принадлежала Алексу, впихнула зеленый том рядом с синим и выровняла их. Отступив, чтобы взглянуть на дело своих рук, она обратила внимание, что слой пыли, хорошо видный на черной поверхности полки, сделанной из дешевого ДСП, лежит неравномерно и может выдать запретное пользование. Она подошла снова и пальцем вытерла пыль вдоль полки, огибая черно-белую фотографию без рамочки, опиравшуюся на учебники физики. Мужчина на фотографии смотрел на Алину удивленными глазами навыкате под ассиметричным чубом, а его толстые, чувственные губы были сложены, будто для поцелуя. От угла снимка по диагонали шла подпись по-русски с завитушками: «Л. Ландау». Алина осторожно закрыла стеклянные дверцы, те притянулись к полкам скрытым магнитом и закрылись с глухим стуком.
Алекс вернулся через четверть часа, а несколько минут спустя пришла мама с Номи на руках и позвала Алину, чтобы та подняла на второй этаж дорогую детскую коляску — единственный предмет, купленный для Номи, а не полученный из пожертвований для олим. Алекс запрещал оставлять коляску внизу. Когда Алина возвратилась с коляской, мамы уже нигде не было видно, по-видимому, она купала Номи — дверь ванной была закрыта и через нее пробивались слабые звуки плеска воды и агуканья. Но мягкая тишина продолжалась недолго — громкая музыка атаковала квартиру и жильцов. У Алекса было две кассеты, которые он слушал каждый раз, когда бывал дома, если не работал и не смотрел телевизор. Он купил эти кассеты сразу, как только репатриировался, в магазине пиратских кассет на Адаре, на улице ха-Халуц. Одна — Битлз, сборник песен до «Белого альбома», «единственная настоящая музыка, которую они сочиняли, пока не стали тупыми красавцами», по его словам, с «лав лав ми ду» и «Мишель ма бель». И еще кассета с подборкой рок-н-рольных хитов шестидесятых. Она не знала названий песен со второй кассеты, но после повторяющихся прослушиваний на протяжении полутора лет знала наизусть все песни — знала и ненавидела. Особенно один припев в ковбойском стиле, в котором различала только отдельные слова, точнее, словосочетание «ай вондер», потому что оно повторялось снова и снова. Иногда она сама заражалась победным идиотским изумлением и тихонько блеяла «ва ва ва вандаа» квакающим голосом, как у безымянного певца. Дополнительная причина ее ненависти к припеву заключалась в его влиянии на Алекса. Мелодия, хитро двигавшаяся от минора к мажору, с вплетенными в нее писклявыми чириканьями флейты и случайными вскриками трубы, воодушевляла его, заставляла скакать по квартире, как дикий конь, и вдыхала в него агрессивную, злобную юношескую энергию. «Ва ва ва вандаа!»
Сейчас Алекс ходил из кухни в гостиную, туда и обратно, в белой заношенной майке и серых трусах с растянутой резинкой. Его руки и ноги вызывающе торчали из слишком короткой одежды — длинные, бледные, покрытые густой черной растительностью. В руке — полный до краев стакан молока. В паузах между глотками он подхватывал припев высоким фальшивым тенорком. Алина медленно закрыла за собой входную дверь, стараясь не стучать, и попыталась проскользнуть во вторую комнату, выставив сложенную детскую коляску как щит между собой и миром.
— Ты посмотри, сколько времени ей нужно, чтобы принести коляску! — рявкнул Алекс, перекрывая музыку. — Хорошо, что не украли!
Мама вышла в гостиную в мокром переднике, держа в покрасневших влажных руках малышку, укутанную в большое махровое полотенце.
— Это невозможно! — крикнула она в ответ. — Да выключи ты это наконец! Сорокалетний мужик, а ведешь себя как подросток. Невозможно выдержать этот шум!
— Шум — усмехнулся он, — ничего ты не понимаешь, это самая лучшая в мире музыка. Рок-н-ролл. Сразу видно — типичные выходцы из Совдепии. У вас вообще нет вкуса, любите этот израильский мусор.
— Есть у нас вкус, — примирительно ответила мама и направилась в их спальню, где рядом с двуспальной кроватью стояли тумбочка и детская кроватка с деревянной решеткой. — Номи нужно спать. Разве она сможет так уснуть?
— Если это ради Номи, я согласен! — Он протопал в гостиную и нажал прямым жестким пальцем на кнопку «стоп». Снова воцарилась тишина, но мягкости в ней больше не было.
Алина скрылась во второй спальне. Их разговор она слышала сквозь закрытую дверь. Тем временем она переоделась в домашнюю одежду. Джинсы сложила шов ко шву и положила на отведенную ей полку в шкафу. Голубую школьную футболку повесила на спинку стула, проветрить. Теперь ей нужно дождаться, пока они уйдут к себе в комнату, пока стихнут смешки и стоны, вызывавшие у нее отвращение. Когда все стихнет и угомонится, она пойдет на кухню, съест ломоть хлеба с творогом и закусит яблоком, и Алекс не будет стоять в дверном проеме твердить, что она должна быть благодарна ему за пропитание и крышу над головой. Она вымоется остатками горячей воды, и никто не будет ее поторапливать, а потом она крепко уснет. Она погасила настольную лампу и легла в кровать, но сон все не шел, а когда пришел, обернулся кошмаром.
Она прижимала к груди двух младенцев, но лиц их не видела. Почему-то Алина догадалась, что это малютки-близнецы Рон и Амир, Номкины приятели по большой детской площадке в парке Бейт ха-Ам. Ей было тяжело держать младенцев, руки затекли. Она хотела положить их на матерчатую пеленку, разостланную у ног, того же зеленого цвета, как и словарь. Но когда она наклонилась, оба повернули к ней лица и зашлись в крике. Алина тоже закричала. У младенцев были лица ее одноклассников Амира и Рони, холодные и насмешливые, с длинной челкой, подстриженной по диагонали. Челка закрывала один глаз, как пиратская повязка, а губы обоих, влажные, будто намазанные прозрачной помадой со вкусом клубники, подрагивали.
На следующий день без четверти четыре Алина подошла к бетонной площадке и обнаружила, что она не одна. Там стоял Аркадий: кривая ухмылка, приоткрытые губы и расчесанные жидкие рыжеватые усы. Одет он был в свой потрепанный праздничный замшевый пиджак, который был велик ему на размер или два. Она села на некотором расстоянии и сделала вид, что читает листы, которые раздала им Двора. Снова и снова читала она одни и те же два предложения. Несмотря на то что она уже перевела большую часть слов, ей все еще не удавалось понять их смысл. «Мать умолкла. Слепая стояла неподвижно, и только рука ее время от времени ощупывала стол». Где же Амир и Яэль?
Нежная Аяла прошла мимо площадки, окруженная четырьмя крепкими парнями; ни один из них не был похож на Амира. Они двигались стайкой по направлению к курилке. Один из парней подошел к Аяле сзади и крепко обнял ее. Школьная футболка сползла вниз, открывая острые девичьи плечи, стянутые бретельками лифчика, синими, как ее глаза. Алина задохнулась. Странная сладость охватила ее при виде загорелых грубоватых юношеских рук, гладивших мраморные девичьи плечи и шелковистые бирюзовые лямочки. Но Аяла уже залилась раскатистым смехом, обнажающим клыки, и шутливо оттолкнула обнимавшего ее парня. И смех Аялы показался ей хохотом гиены, и сама Аяла стала похожей на хищника — и остротой клыков, и изгибом тонкой спины.
В четыре часа и десять минут подошли Яэль и Амир.
— Идите сюда, оба, — позвала Яэль, — мы начинаем.
Алина сжала губы, подбородок у нее напрягся.
— Вы берете интервью и у Аркадия?» — спросила она.
— Да, у вас обоих. Нам нужны двое русских для статьи.
— Двое олим из России, — поправил Амир. Яэль сердито вздернула свои идеально выщипанные брови.
— Извините, двое олим из России. Мы должны проинтервьюировать двух олим из России. Показать разные типы абсорбции в Израиле. Мы зададим вам вопросы о вашей жизни здесь, а ваши ответы и будут статьей. Она выйдет в ближайший уикенд в «Голосе Крайот». Начнем? У нас мало времени.
Алина отвечала на вопросы, как в дурном сне, приукрашивая и лакируя действительность, оставляя без изменения только сухие данные. Родилась в Ленинграде. Репатриировалась в 1990-м с мамой. У нее есть маленькая сестра, которая родилась в Израиле, она сабра, и имя у нее как у сабры. Они живут в трехкомнатной квартире в амидаровском районе. Она свободно читает на иврите и предпочитает израильскую музыку. Меира Баная , особенно «Она была такой красивой тогда, на вечеринке», или Шалома Ханоха , песенку о Мессии и «И так, и этак».
Аркадий внимательно слушал Алинино вранье, впившись в нее глазами. Проводил кончиком языка по пухлым губам, задевая нависшие усы. Через двадцать минут интервьюеры обратились к Аркадию.
— Я могу идти?
— Нет, еще нет, мы закончим с Аркадием и сфотографируем вас вместе для статьи.
Алина снова села и застыла над листами с рассказом. «Мать умолкла». Она уже не думала о том, как в скором будущем станет популярной и всеми любимой. Ей хотелось одного: уйти, уйти подальше от этих красивых сабр, от противного Аркадия и от собственного вранья. На вопросы, касающиеся его жизни в Израиле, Аркадий отвечал скупо, отстраненно, коротко. Но когда они спросили о его музыкальных вкусах, стал рассказывать подробно, с воодушевлением, брызгая слюной, — о Владимире Высоцком и об Александре Галиче, о группе «Кино» и Викторе Цое, о группе «Аквариум» и Борисе Гребенщикове. Он даже напел по-русски, приятным баритоном знаменитую песню БГ «Этот поезд в огне». Амир и Яэль слушали его с интересом. Алина тоже слушала. Она не слышала этих имен уже около двух лет, отталкивала их, стремилась забыть. Там они были ее обожаемыми героями, она учила их песни наизусть с пластинок, которые были дома в Ленинграде. Горы пластинок, которые мама покупала, когда она еще могла покупать то, что хотела, и на свои деньги, до того, как Алекс завладел ее жизнью, до того, как он, воспользовавшись случаем, привез ее сюда вместе с Алиной, так как у него не было выбора. А потом он отправил маму работать на упаковочной фабрике, в вонючей промзоне Кирьят Хаима, окутанной выхлопными газами нефтеочистительных и химических заводов Залива.
— Мы как живая изгородь, которая вдыхает отравленный воздух, прежде чем он попадет в легкие богачей, — говаривала мама, когда Алекса не было поблизости. — Этот поезд в огне, и нам не на что больше жать.
— Пора заканчивать, — объявила Яэль, показывая на часы. – А теперь сядьте рядом. Ближе!
Алина, не вставая, заскользила в сторону Аркадия по горячему бетону, пока расстояние между ними не сократилось до нескольких сантиметров. Она старалась не дышать носом, но острый запах его пота проникал ей в ноздри. Амир стоял перед ними и возился с фотоаппаратом, маленьким и черным, похожим на тот, что Алекс купил недавно, чтобы фотографировать маму и Номи.
— Плохо. Они не входят в кадр. Может, он сверху, а она снизу? Амир передвинул их, словно они были фигурами на шашечной доске. Он усадил Алину на нижнюю ступеньку и слегка повернул в сторону Аркадия. Алина мгновенно отвернула голову, она старалась не фотографироваться в профиль, чтобы не был виден ее нос с горбинкой. Аркадия Амир усадил на ступеньку выше, его колени почти касались ее головы. Когда послышалось последнее указание: «Сними очки», Алина поторопилась снять их и спрятать отработанным движением в ладони. Это была последняя ложь на сегодня.
В пятницу утром мама пошла гулять с Номи в парк Бейт Ха-Ам, Алекс поехал работать на полдня в свой офис в Технионе, а Алине поручили заняться делами. Ей надо было пойти на почту, получить еще одну посылку с книгами и сделать покупки по списку, который составила мама. Покупки она всегда делала в большом отделении Ко-оп Цафон, на Ахи Эйлат угол Моше Шарет. Несмотря на то что в их квартале были две бакалейные лавки, Алекс запрещал покупать там. Он утверждал, что продукты там дорогие и несвежие. В Ко-оп мама и Алина платили не деньгами, а купонами, которые Алекс приобретал в Технионе со скидкой для работников. Алина терпеть их не могла. Они были красивей тех бледных талонов на сахар и водку, которые выдавали в России в восьмидесятые. Но эти бумажные цветные книжечки с купюрами, напоминающими купюры «Монополии», не были настоящими деньгами. На них были крупно отпечатаны цифры, обозначающие их стоимость, а на оборотной стороне мелким шрифтом были набраны слова, которые Алина не утруждалась прочесть. Она выучила, какой цвет соответствует какой сумме, чтобы не задерживать очередь и не вызывать гнев кассирш, которые, похоже, ненавидели купоны не меньше ее. Розовая книжечка — купюры по пять, зеленая — по двадцать, синяя — по пятьдесят и редкая книжечка, оранжевая, — с купюрами по сто. Сдача также выдавалась всегда купонами, кроме тех случаев, когда у кассирши не было нужной суммы или сдача была меньше пяти шекелей. Если выпадала такая удача, мама и Алина оставляли сдачу себе; уже год как Алекс не проверял квитанции из магазина, и они не боялись попасться.
Сначала она отправилась на почту, получила там большой потрепанный картонный пакет, перевязанный тонкой коричневой бечевкой, с десятками наклеек и печатей на множестве языков. Как всегда, с отсутствующим видом ждала своей очереди. Потом протянула служащей квитанцию заказной почты. На вечный вопрос служащей: «Что это?», коротко ответила: «Книги». Это были книги на русском, которые бабушка продолжала присылать из России в Израиль. Бабушка все еще была там, в России, готовилась к переезду, продавала, что могла, кроме квартиры, которая была уже продана: пианино, мебель, ценные предметы, которые нельзя было вывозить за границу. Книги она отсылала им посылками. Хотя в каждой посылке было десять-пятнадцать книг, они были тяжелыми. Алина клала книги в тележку, которую они привезли с собой из России. Тележка была старая, из тонких металлических спиц, искривившихся со временем, с маленькими скрипящими пластиковыми колесиками. Посылки размещались на откидном основании и привязывались длинными резиновыми ремнями, красно-серыми, с крюками на концах. Из-за того что резина потеряла эластичность, нужно было обматывать ремни вокруг книг несколько раз. Но резинки все равно ослабевали, крюки летели во все стороны, угрожая и царапая. Поклажа ездила по основанию, тележка виляла, а колесики часто застревали. Сначала Алина радовалась каждой прибывающей посылке, потому что с момента приезда ей сильно недоставало книг. Она всегда читала без перерыва. Те четыре книги, которые они привезли с собой в чемодане, она перечитала бессчетное число раз, а книги Алекса ей не разрешалось трогать, да она и сама не хотела. Но теперь у нее начинали вызывать отвращение книги, которые ей приходилось тащить в поте лица, раз за разом, громоздкие, пакеты, недоумевающие взгляды почтовых служащих, гадкие слова, которые бросали ей вслед местные дети, когда видели ее тянущей нагруженную тележку. Дома посылку распаковывали, и мама сортировала книги. Книги для взрослых ставились в той части книжного шкафа в гостиной, который был выделен маме, — черные полки за стеклянными дверцами. Детские книги Алины засовывались в простые открытые полки в ее спальне, и Алина не хотела больше прикасаться ни к тем, ни к этим. Весь их блеск погас для нее — русские книги стали казаться потрепанными, ненужными, лишними.
Газету «Голос Крайот» Алина добавила к маминому списку и заплатила за все купонами. Назад она шла медленно, с трудом волоча тележку с посылкой и покупками. Легкий пластиковый пакет с хрупкими продуктами, йогуртами Номи и лотком яиц, она держала в свободной руке. Туда же она засунула и свернутую газету. Приблизившись к ряду мусорных баков у входа в жилой блок, она достала газету из пакета, вырвала, не заглядывая, статью с интервью, помещенной ровно на развороте, а остальное выбросила в мусор. Нельзя было допустить, чтобы газета обнаружилась, Алекс не разрешал покупать газеты.
Квартира была пустой и тихой. Она оставила тележку и покупки на кухне, сняла посылку, положила поверх нее газетные страницы, и поволокла все в свою комнату, не поднимая с пола. Зайдя в комнату, закрыла дверь, села на кровать, положила перед собой двойной газетный лист и разгладила складки влажными руками. Их с Аркадием фото красовалось под заголовком. Зернистая черно-белая печать льстила ей. Впервые со дня приезда она показалась себе красивой. Если бы еще Аркадий не торчал там над ней, ухмыляющийся своей липкой улыбкой. Сначала по буквам прочла заголовок: «Одна — израильтянка, другой — нет», и снова посмотрела на фотографию. Ее нос казался прямым, лицо — чистым от угрей, и даже джинсы выглядели обычными джинсами, обтягивающими, как у израильтян.
Статью Алина читала медленно, задерживаясь на словах, которые затруднялась понять, наслаждаясь теми, которые понимала. Пока все было правдой. Годы, места — все правда. Она облегченно вздохнула, но тут прочла заключительный абзац: «Дома у Алины звучат диски Меира Баная и Шалома Ханоха. Дома у Аркадия слушают пластинки Высоцкого». Она немедленно перестала читать. Удушливо-красная волна поднялась по шее и затопила щеки. Она знала только одну песню Меира Баная, ту, которую назвала в интервью. Только недавно она узнала, что эта песня называется «Короткая любовь», и она всегда ассоциировалась у нее с омерзительными стонами, доносившимися из их спальни.
Песня Шалома Ханоха «Каха ве каха» , которую она знала наизусть, напоминала ей всегда о Войне в Заливе. Они с мамой пели тогда припев вместе, «Каха ве каха, каха ве каха», пока отмывали хлоркой черную ванну в их первой квартире в Центре абсорбции. Они ожидали рождения Номи, и им нужно было идеально вычистить ванну, чтобы в ней можно было купать ребенка. Это же были и первые слова, которые они узнали от женщин, отдававших им старую детскую одежду: «Ну, как в Израиле? Как дела? Каха-каха ?»
Ею вновь овладело привычное оцепенение. Пока пальцы бессознательно теребили газету, отрывая от нее серые бумажные волокна, глаза закрылись, и радужные синусоиды стали расцветать в темноте. Кольца за кольцами посылались в никуда. Она встрепенулась в панике: скоро вернется мама с Номи, увидит брошенную тележку и покупки, не убранные в холодильник. И Алекс может вернуться раньше времени, тогда ей влетит по-настоящему. Она оставила газету, сложила ее в крошечный четырехугольник и запихнула поглубже в ящик стола, между тетрадями, но тут же передумала: мамины тетради из ульпана лежали там рядом с ее тетрадями. Она обвела глазами комнату, достала ножницы из второго ящика, разрезала и распутала тонкую бечевку, надрезала и разорвала картон и вытащила из посылки первую попавшуюся книгу. Она похоронит лживый сероватый четырехугольничек между страницами детской книги, только что прибывшей оттуда, из Ленинграда. Это были сказки Андерсена. Роскошная твердая кремовая обложка с золотым тиснением, прекрасная веленевая бумага с золотым обрезом, на которой акварельные иллюстрации кисти двух любимых художников выглядели не напечатанными, а нарисованными, тоненькая шелковая ленточка-закладка. Книга, которую больше никто никогда не откроет.
Только она закончила разбирать покупки, как за дверью послышались голоса. Пришла мама с Номи, а за ними Алекс, волоча детскую коляску и ворча. Алина хотела улизнуть в свою комнату, но Алекс опередил ее.
— Спроси ее, что это такое, сейчас же! — потребовал он.
— Подожди, подожди! Ты что, не видишь, что Номи голодная? Требовательный плач подтвердил мамины слова.
— Что это? — прогремел Алекс и сунул Алине в руки цветочный букет, обернутый прозрачным шуршащим целлофаном.
— Без понятия! — Алина оттолкнула букет.
— Там написано твое имя! Что это такое, почему вещи оставляют под дверью! Какая наглость!
Потом насмешливо обратился к маме, которая тем временем ушла в их спальню с Номи на руках:
— А у нее есть ухажеры, у этой, с хоботом!
Алина схватила букет, убежала в свою комнату и захлопнула дверь. Сердитыми пальцами сорвала с обертки записку, сложенный лист из тетрадки в линейку. «Алина, я люблю тебя» — было написано по-русски. Она в растерянности смотрела на написанное. Кто-то любит ее? Кто? Кажется, она уже видела эту надпись, этот почерк, совсем недавно. Те же слова проявились ярко на ее парте, когда она пыталась их стереть! На этот раз не было орфографических ошибок и не было страшного ругательного слова. «Бен зона», — пробормотала Алина привычное ивритское ругательство. Сволочь! Это наверняка Аркадий! Как он смеет!
Дверь ее комнаты скрипнула. В проеме стояла мама. В глазах — вопрос и неодобрение.
— Это и вправду тебе? Покажи, что там написано.
Алина неохотно протянула ей записку.
— Ты знаешь, кто послал это? — мамин голос взмыл вверх, в нем появилась истеричная нотка.
— Нет!
— Я не верю тебе! Ты должна сказать, кто это!
Алина молчала, тяжело вдыхая и выдыхая сквозь заложенные ноздри.
— Ты не понимаешь! Это опасно!
— Что опасно? — не выдержала Алина.
— Это цветы из пластика! Это ужасно! Неживые цветы посылают только на могилу! Неживому человеку. Тот, кто послал это тебе, хочет убить тебя! Или себя!
Алина рассмеялась:
‒ Мама, ты сошла с ума.
— Эй ты! Хобот! — Алекс с воплем ворвался в комнату. — Немедленно рассказывай, какой идиот прислал это в мой дом!
Глаза Алины наполнились слезами.
— Мама, скажи ему, чтоб вышел. Пусть выйдет сейчас же!
— Саша, выйди. Выйди, ну пожалуйста!
Но Алекс продолжал стоять на пороге комнаты, помахивая пальцем. Алина прижала к груди букет раздора, как если бы он был ребенком, и выбежала из комнаты, оттолкнув по дороге маму, нырнув под руками Алекса. Она бежала в домашней одежде, в тапочках, вниз по лестнице, на улицу, пока не добежала до ряда мусорных баков у входа. Там остановилась и наконец рассмотрела букет. Пять искусственных красных роз; лепестки из жесткого пластика, неряшливо вырезанные, стебли из проволоки, обмотанной папиросной зеленой бумагой. Алина провела пальцем по кромке лепестков, по каждому, и пробормотала по-русски: «любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет, любит — не любит…». Привычное оцепенение охватило ее, более приятное, чем когда-либо. Она стояла там какое-то время, не двигаясь, пока кто-то не прошел мимо, открыл мусорный бак и бросил что-то внутрь, громко хлопнув крышкой. Волна вони ударила ей в ноздри и схлынула. Она встрепенулась. Затем подняла крышку бака и бросила букет внутрь, в зловоние.
Когда она вернулась в квартиру, в ней снова царила тишина. Там никого не было. Наверняка они вышли погулять, все вместе: мама, Алекс и Номи. Алина вошла в гостиную и подошла к магнитофону. Алекс запрещал прикасаться к нему, но мама и она то и дело включали магнитофон в его отсутствие и тайком слушали радио. Сначала она достала кассету с рок-н-роллом, убрала ее в пластмассовый футляр и поставила рядом с кассетой Битлз. Затем включила радио и запомнила станцию, на которую была настроена стрелка: радио Рэка — станция, которую Алекс слушал постоянно, сопровождая издевательскими комментариями. Потом медленно повернула колесико. Она найдет другую станцию — нормальную, израильскую. Она будет слушать Меира Баная, Шалома Ханоха. Она будет «каха» и «каха». И так, и этак.
Перевод с иврита: Борис Крыжопольский